**«Встану — чтоб никому не отошёл!» Как баба Вера поднялась с кровати, заподозрив деда Мишу в шашнях**
Баба Вера совсем ослабла. Ни голоса, ни сил подняться, даже взглянуть в окно — не могла. Лежала, отвернувшись к стене, словно всё для себя решила. Дед Миша, как обычно, зашёл в избу, вскипятил самовар, заварил душистый чай с мятой — запах по всей избе разлился, точно в молодости. Хотел супругу приободрить, но услышал от неё совсем не то, чего ждал.
— Вон в сундуке моё крестильное платье, — прошептала Вера. — И платок, в котором на погост выносить… Только не перепутай, он в ситцевом мешочке…
— Ты что городишь?! — вспыхнул Миша. — Да найду я твой наряд! Вот только кого встретил у лавки… Марфу! Как расфуфырилась! Глаза разбежались. Подходит, говорит: «Не пройдёшься ли, Михаил?» Ну, что скажешь?
И тут произошло чудо. Баба Вера скинула одеяло, резко села, а затем — поднялась! Медленно, но уверенно зашагала к сундуку.
Дед замер с чашкой в руках.
А началось всё раньше, когда Татьяна и Ольга, две фельдшерицы, дежурили в сельской амбулатории. Было тихо, больные спали, и женщины решили глянуть любимый сериал про любовь.
— Сто раз смотрела — душа не нарадуется, — усмехнулась Ольга.
— А я всякий раз про наших бабушку с дедушкой вспоминаю. Баба Вера с дедом Мишей — прямо как в кино. И любовь у них — настоящая…
Татьяна рассказывала, как бабушка ворчала на деда, а тот лишь ухмылялся:
— Вечно ты на меня бурчишь! У других мужики — пьяницы, а я — золото!
На что Вера тут же огрызалась:
— Золото — это когда в пенсию ушёл! А до того — ветер в голове!
Когда бабушка слегла, все решили — конец. Обоим за восемьдесят. Врачи приезжали, дети из города частного доктора наняли. Но анализы — как у космонавта, давление — ровное, температуры нет. А Вера лежала, в потолок смотрела, от еды отворачивалась.
— Не лезет, — шептала. — Кончаюсь…
Дед Миша крутился вокруг неё, как шмель у цветка.
— Чайку с малиной? — предлагал.
— Не хочу…
— Хоть кулешку! Сам варил!
Баба лишь к стене отворачивалась. Но всё же, ради него, ложку за ложкой начала есть.
Однажды дед, нахлобучив картуз, вышел. Вера приподнялась:
— Куда?
— Скоро вернусь, — буркнул он.
И отправился к Дарье — деревенской знахарке. Та дала ему корешков, шепнула, как «оживить» жену.
— Сработает, — сказала, — коли всё верно сделаешь.
Дед заварил травы — аромат по избе поплыл! И тут баба Вера снова за своё:
— В сундуке платье моё… На смерть…
Но Миша вдруг бросил:
— А Марфу у лавки видел! Вся в кружевах! Говорит, весна, соловьи, гулять зовёт. Да ещё предложила под ручку пройтись. Ну как?
Марфа — его первая любовь. Трижды вдова, она частенько подмигивала деду. Мол, жаль, мол, что не сложилось…
Вера про её намёки знала. И хотя Миша отнекивался, сомнения грызли.
А дед добавил:
— И Агафью встретил! Вся в новом полушалке, губы — вишней, глаза — звёздами. Муж-то у неё — дед еле ноги волочит, а она — огонь-баба!
Тут баба Вера одеяло отшвырнула, спустила ноги и с видом бури двинулась к сундуку.
— Не забыл я твой саван, не бзди, — усмехнулся дед.
— Какой саван?! — гаркнула Вера. — Мне и выйти не в чём! Шуба — моль сожрала, валенки — дырявые, платки — позор!
— Сама ж говорила — не надо…
— Теперь надо! — рявкнула она и начала швырять тряпьё из сундука.
— Марфа с Агафьей уж наготове! Думают, я ласты склею? А я вон встала! Где твои щи? Жрать хочу! И чай подай, этот, с дурманом!
С того дня Вера снова загремела кастрюлями, полы мыла, даже ворчать успевала. Куда делась хворь — никто не понял.
Дед купил ей новую шубу, валенки с узором и яркий платок. Теперь баба Вера по деревне шествует — царица! Дед Миша рядом семенит, глаза хитро прищурены, будто знает, кто кого переиграл.
— Глянь на него! — жаловалась бабка дочери, приехавшей через неделю. — Я ещё не остыла, а он уж по бабам шныряет! Марфа, Агафья — шлюхи деревенские! Не отдам! Назло всем поднялась — и жить буду до ста лет, ясно?
Той ночью Татьяна и Ольга досмотрели сериал. Сидели, курили на крыльце.
— Какие у тебя предки чудные! — смеялась Ольга. — Настоящая страсть.
— Золотую свадьбу отгуляли. До бриллиантовой — рукой подать, — гордилась Татьяна. — Старость — не радость, но держатся. А главное — любят.
— Бабу Веру, видать, ревность подняла?
— Ещё как! — фыркнула Татьяна. — Зря тревожится. Он у неё — верный, как пёс. Зато стимул — хоть горы свернёшь!
И обе рассмеялись — звонко, по-деревенски, как смеются только те, у кого за плечами годы, а в сердце — неугасимая искра.