Грозная ошибка
Проснулась Любава от острой боли. Что-то важное мерещилось ей во сне, но, открыв глаза, она тут же забыла сновидение. Живот ныло так, будто кто-то вонзил в него раскалённый нож, и эта боль отдавалась в пояснице.
Любава прислушалась к себе: вроде становилось легче. Осторожно села на кровати, но едва попыталась встать — боль вновь пронзила её, заставив вскрикнуть. Соскользнув на пол, она на четвереньках доползла до комода, где лежал телефон.
Вызвала «скорую» так, стоя на коленях, одной рукой упершись в пол. «Успокойся, врачи скоро приедут, — уговаривала себя Любава. — А дверь? Кто откроет дверь?!» Стиснув зубы, она поползла в прихожую. Живот пылал, боль пульсировала с каждым движением.
Попыталась приподняться, чтобы отодвинуть задвижку, но боль ударила с новой силой. Слёзы выступили на глазах. Вот оно — самое страшное в одиночестве. Не то, что некому подать стакан воды, а то, что некому открыть дверь, когда жизнь на волоске. Стиснув губы до крови, она собрала последние силы — и дверь поддалась. В следующий миг сознание уплыло.
Сквозь туман в голове долетали обрывки фраз, чьи-то вопросы. Она что-то отвечала — или ей это лишь казалось.
Очнулась в больничной палате. Низкое осеннее солнце било в глаза. Любава дёрнулась, отвернулась от света — и тут же скривилась от боли под рёбрами. Живот казался непомерно раздутым, но сама боль почти утихла.
Совсем недавно, в очередной раз порываясь расстаться с Артёмом, она думала, что лучше умереть, чем так жить. Мужа нет, детей нет, никого. Зачем цепляться? Но ночью, когда смерть подступила вплотную, она испугалась и вцепилась в жизнь. Поняла, как страшно уходить внезапно, в пустоте.
— Очнулась? Сейчас медсестру позову.
Любава повернула голову на голос. В соседней койке лежала полная женщина в клетчатом халате, лицо её выражало спокойное участие.
Вскоре в палату зашла медсестра.
— Как самочувствие? — спросила она.
Молодая, румяная. Или это розовая шапочка так освежала лицо?
— Нормально, — ответила Любава. — А что со мной?
— Доктор подойдёт — всё объяснит, — сказала девушка и вышла, оставив за собой толстую косу, свисающую до пояса.
— Ты в гинекологии. Тебя привезли часа два назад. Спала, как убитая, — пояснила соседка.
«Девонька». В последнее время её всё чаще называли «женщиной», даже «гражданкой» — в магазинах, в автобусах. Любава чувствовала себя старухой. Хотя какие у неё сорок два года? Но именно поэтому, когда пытались сватать новых женихов, она отмахивалась: «Поздно, не надо». Поэтому и гнала от себя Артёма, а он всё возвращался.
— Как самочувствие? — В палату вошёл врач лет пятидесяти.
— Доктор, что случилось? Мне делали операцию? Наркоз? Я будто шар проглотила.
— Семёнова, вас ждут в перевязочной, — сказал врач соседке.
Та неохотно поднялась и вышла.
Любава встретилась с врачом взглядом — усталым, но добрым.
— Вам провели лапаротомию. Была внематочная беременность, труба лопнула.
— Как?! — Любава едва не вскочила, но боль тут же напомнила о себе.
— Что вас так удивило?
— Мне… Мне ставили бесплодие.
— Это не исключает ни внематочной, ни даже обычной беременности. В жизни бывают чудеса, поверьте. Полежите у нас несколько дней.
— Вставать можно?
— Нужно. Но без фанатизма, — врач вышел.
Любава переваривала услышанное. Ей же говорили, что детей не будет! Муж из-за этого ушёл — вернее, нашёл оправдание своим изменам. «Неужели я могла забеременеть? О чём я думаю? Сорок два года…» Но тут же вспомнила: «Почему не спросила у врача?!»
Она села, спустила ноги. У кровати стояли её тапочки, висел халат. Видимо, «скорая» собрала самое необходимое. Боли почти не было, лишь ныло от напряжения.
Накинула халат, встала. Голова закружилась — «от наркоза», догадалась Любава. В кармане нащупала ключи и паспорт. «Квартиру закрыли».
Зеркала не было. Она привычно пригладила волосы ладонью и вышла в коридор. Дошла до ординаторской, но дверь была заперта. Решила спросить у медсестёр, как зовут врача, но, не дойдя до поста, присела на диван — голова кружилась, подкатывала тошнота.
«Интересно, обрадовался бы Артём, узнав, что я могла родить от него?» Они познакомились пять лет назад. Он сразу сказал: «Я женат». Поздно женился, ребёнок маленький.
Роман их был страстным, но безнадёжным. Любава ничего не ждала. Много раз пыталась порвать — он уходил, но возвращался. Сперва обещал уйти от жены, когда та выйдет на работу. Но жена вышла, а он остался. Любава перестала спрашивать. Каждый раз клялась себе: «В последний». Но он приходил — и она впускала.
Её мысли прервал разговор. Из холла поста не было видно, но она услышала свою фамилию.
— Представляешь, во время операции Соколов нашёл у неё опухоль. Огромную.
Это была медсестра с косой.
— И что? — спросил другой голос.
— Ничего. Зашили. Соколов сказал — последняя стадия. Завтра эту Белову в онкологию. А ведь не старая ещё…
— Жалко…
Дальше Любава не слушала. В висках стучало: «Опухоль. Последняя стадия. Это же я — Белова!» Тело бросило в жар, тошнота подкатила к горлу. «Завтра… в онкологию… Почему врач не сказал? Не хотел пугать?»
Её трясло. С трудом дошла до палаты, упала на кровать. Слёзы душили — от страха, от бессилия.
Вернулась соседка. Любава отвернулась к окну.
— Ты чего? Плачешь? Позвать кого?
— Не надо. — Любава встала и вышла.
Спустилась вниз. День был тёплый, солнечный. Она вышла на улицу. Больные гуляли по парку — никто не обратил на неИрина перевела дух, твёрдо решив, что больше никогда не даст страху украсть у неё ни одного дня жизни, и шагнула навстречу солнцу.