Аромат свежего кофе и тёплых бубликов стелился по кухне, словно дымка утреннего заговора. Десять лет с Дмитрием. Десять лет тихой гавани. Катя наслаждалась этим утром — солнечные зайчики прыгали по столу, а из спальни доносилось мирное посапывание дочери Алиски. Полный покой.
Резкий звонок в дверь врезался в эту идиллию. На пороге стоял Никита, сын Дмитрия от первого брака. Глаза его горели странным огнём, щёки пылали.
— Пап! — выпалил он, едва переступив порог. — Она вернулась! Мама! Вчера! Снимает квартиру в центре… Говорит, соскучилась!
Имя «Лариса» повисло в воздухе, как незваный гость в полночь. Та самая. Которая пятнадцать назад растворилась в «счастливом будущем» с греческим бизнесменом, бросив шестилетнего Никиту на руках ошарашенного отца и стариков-родителей. «Навсегда!» — значилось в том единственном прощальном письме. А теперь — вернулась. С пустыми руками, но не с пустыми надеждами, подумала Катя, и под сердцем у неё похолодело.
Встреча в пафосном кафе была спектаклем в одном действии. Лариса ворвалась розовым вихрём из шифона и тяжёлых духов.
Она рассыпала жемчужные россыпи страданий: «Кошмарный брак!», «Он оказался чудовищем!», «Я так скучала по сыночку!»
Её пальцы, унизанные перстнями, то и дело тянулись к руке Дмитрия. «Димочка, помнишь, как мы…?» Он отстранился едва заметно, лицо — вежливая маска, но Катя уловила, как напряглись его плечи. Никита же смотрел на мать, словно загипнотизированный, ловя каждое слово, каждую слезинку, дрожащую на её накрашенных ресницах.
Первая атака случилась глубокой ночью. Телефонный звонок разорвал тишину. Лариса рыдала в трубку, заглушаемая шумом воды:
— Димочка! Помоги! Кран сорвало! Вода хлещет! Я одна… Не знаю, что делать!
Дмитрий молча поднялся, оделся. Катя лежала, глядя в потолок, слушая его шаги. Он вернулся через два часа, пахнущий холодом и сыростью.
— Починил? — тихо спросила Катя.
— Прокладка. Ерунда. — Он скинул куртку, сел на край кровати. — Она… в одном полотенце встретила. Говорит, вода весь гардероб залила. — В его голосе не было ни волнения, ни смущения. Только усталое раздражение. — Старая песня.
Потом был «перебой с электричеством». Звонок днём, голос Ларисы, тонкий и дрожащий:
— Дима, в подъезде… свет мигает! Как в ужастике! Боюсь выйти! Никита на парах… Хлеба купить не могу!
Он поехал. Купил батон. Лампа в подъезде действительно моргала. Вкрутил новую. Дверь её квартиры распахнулась. Она стояла в полупрозрачном пеньюаре, томно опершись о косяк.
— Мой герой! — прошептала она медовым голосом. — Зайдёшь? Чайку заварю… Поболтаем… Как раньше?
Дмитрий вежливо, но твёрдо покачал головой:
— Поздно. Катя ждёт. Да и без кофеина мне хватает бодрости.
Он ушёл, оставив её в дверях. На её лице мелькнула злобная гримаса, но тут же сменилась привычной маской беспомощности.
Кульминацией стал звонок Никиты, срывающийся от паники:
— Пап! Срочно! Маме плохо! Упала… Темнеет в глазах! Дышит тяжело!
Дмитрий вскочил, но в его движениях не было прежней тревоги. Он приехал. Лариса лежала на диване в позе рафаэлевской Мадонны, одна рука драматично прикрывала лоб, другая — небрежно отбрасывала край шёлкового халата.
— Димочка… — прошептала она, открывая глаза. — Я так испугалась… Одна…
Он не подошёл. Взглянул на валявшуюся на полу пустую бутылку. Вызвал скорую. Пока ждали, спросил у Никиты, спокойно, как о погоде:
— Что ели? Пили?
— Мама сказала, что это от стресса… — смущённо пробормотал сын.
Врачи констатировали банальное отравление. Лариса пыталась ухватиться за рукав Дмитрия, когда он уходил:
— Не бросай меня… Мне так страшно…
Он аккуратно освободил руку.
В его глазах, когда он встретился с Катей дома, она прочла не сострадание, а усталое, горькое презрение к этому дешёвому спектаклю. «Знакомая пьеса, — сказал он позже, сидя на кухне. — Только декорации другие. Она всегда играла беспомощность, когда ей что-то было нужно. Помнишь, я рассказывал, как перед отъездом к тому греку она вдруг «заболела» и «не могла без меня»? А потом — бац, письмо. Я был костылём. Сломался костыль — нашла новый. Но я не костыль, Кать. Не хочу и не буду. Особенно для неё.»
Потерпев поражение с Дмитрием, Лариса обратила всё внимание на Никиту.
Её жалобы стали громче, слёзы — обильнее, особенно когда сын был рядом. «Твой отец выбросил меня, как тряпку!», «Она его накрутила против нас!», «Мы же родные! Она здесь чужая!» Слова, как ядовитые иглы, впивались в сознание парня. Никита начал огрызаться на Катю, его визиты домой стали редкими и натянутыми. Однажды он хлопнул дверью, услышав от отца очередной вежливый отказ помочь Ларисе с «срочным» переводом документов.
— Почему ты такой чёрствый?! — крикнул Никита, лицо его исказилось обидой. — Ей плохо! Она одна! Она плачет!
Дмитрий встал. Он казался выше и твёрже обычного. Спокойствие его голоса было страшнее крика.
— Никита. Я помогаю твоей матери, когда помощь действительно нужна. Я не обязан быть её мужем, психологом или слугой. У меня есть семья. Здесь. Ты. Катя. Алиска. И Катя здесь не «чужая». Она моя жена. Я её люблю и уважаю. И требую того же от тебя. Что до слёз… — он сделал паузу, глядя сыну прямо в глаза. — Ей плохо, потому что мир не крутится вокруг её желаний. Она сделала выбор пятнадцать лет назад. Теперь время жить с ним. Не разруВ дверях дома, куда она больше не ступит, остались только её следы, да и те скоро растают, как последний намёк на бурю, что так и не смогла нарушить их тихую гавань.