Маленькая моя Алинка осталась сиротой в шесть лет.
Жена тогда ждала третьего. Помню её крики, соседок, прибежавших на помощь, их слёзы Помню, как голос жены оборвался.
Почему не вызвали врача? Не повезли в больницу? Село далеко? Снега замели дороги? Непонятно до сих пор. Жена умерла в родах, оставив двух дочерей и крошку Юленьку.
Я растерялся. Родни на Дальнем Востоке не было, все на западе. Один с тремя малютками Соседки посоветовали срочно жениться. Не прошло и недели после похорон, а я уже искал невесту. Уговорили свататься к учительнице добрая, мол. Я пошёл. Она согласилась. Видно приглянулся ей. Молодой был, видный это верно. Высокий, статный, очи чёрные, цыганские.
Вечером привёл её в избу. «Вот вам и мама новая!» объявил. Сердце моё сжалось от горечи, а дети Старшая, Алиночка, всё детским чутьём почуяла беду. В доме ещё жена пахла! Они в платьицах, ею сшитых, ходили, а я уж новую жену веду. Сейчас-то понимаю, а тогда дочь меня возненавидела, и невесту заодно.
Та женщина вошла, рука об руку со мной. Под хмельком слегка. Говорит: «Будешь мамой звать останусь». А Алинка младшей шикает: «Не мама она! Мама наша умерла!» и сама выступает вперёд: «Нет! Чужая ты!» Невеста надулась: «Ох, и бойкие же! Тогда я у вас не останусь». Вышла. Я хотел за ней да на пороге застыл. Постоял, голову опустив, развернулся, обнял дочерей и зарыдал. Они тоже заголосили. Даже Юленька в люльке захныкала. Рыдали мы вместе: они по маме, я по любимой жене. Но в их сиротских слезах было горя куда больше. Сиротская тоска она на всём свете одна. В тот день впервые и в последний раз дочери видели мои слёзы.
Прожил я с ними недели две. Работал в Леспромхозе, бригада в тайгу уходила. Другой работы в селе не сыскать. Договорился с соседкой: оставил ей денег рублей пятьсот на еду, Юлю к другой отнёс и в тайгу подался.
Остались они одни. Придёт соседка, пищу сготовит, печь истопит и к своим делам. А им в избе целыми днями: холодно, голодно, страшно.
Стали селяне решать, как им помочь. Нужна была женщина особая, чтобы чужих детей, как родных, приняла. Да где её взять? Выведали: есть в дальних родственниках у тётки Мавры девушка Зина. Мужа бросила её за то, что бездетной слыла. Иль ребёночек был, да умер толком никто не знал. Раздобыли адрес, письмо написали. Через тётку Мавру и вызвали мы Зину.
Я был в тайге, когда Зина в рассветный час к ним пришла. Вошла так тихо, что не слышно. Проснулась Алиночка в избе скрип шагов. Кто-то ходит, совсем как мама, посудой звякает на кухне И запах по дому! Пирожки пекут!
Они со Светочкой (младшую ту назвал Светланой) в щёлочку подглядывают. Зина хозяйничает неспешно: посуду моет, полы чистит. Поняла, что дети проснулись, по шороху. «Ну, к столу, белянки мои! Поедим!» Удивились девчонки, что она их белянками назвала. Обе и правда светловолосые, ясноглазые в мать. Смелости набрались, вышли. «Садитесь!» сказала Зина. Дважды звать не пришлось. Наелись пирожков, и доверие к ней зародилось. «Меня тётей Зиной звать», сказала она. Потом искупала их со Светланой, всё постирала и ушла.
Назавтра ждут пришла! Дом под её руками ожил. Чистота, порядок, как при жене. Недели три прошло, а я в тайге. Тётя Зина заботилась лучше некуда, только самой ей несладко было, видать, не давала дочерям к сердцу прикипеть. Особенно Светланка к ней льнула всего три года ей было. Алинка была настороже. Строгая была тётя Зина, неулыбчивая. Жена-то весёлая была, песенница, любила пошутить, меня «Ваней» звала. «Ага, приедет отец, да и прогонит меня, говорила Зина. Какой он у вас?» Алинка так неловко меня расхваливать стала, что дело чуть не погубила! Молвит: «Хороший он у нас! Смирный! Выпьет и сразу спит!» Тётя Зина встрепенулась: «Часто пьёт?» «Часто!» бойко вставила Светланка. Алинка её под столом ногой: «Да нет же, по
Вот я и стал детским врачом, чтобы спасать жизни матерей, не дав ни одному ребёнку познать наше сиротское горе, как платят за любовь всем сердцем те, кого когда-то согрела чужая душа.
