Он жил один.
Дом стоял в стороне от деревни, за бугром, где когда-то была улица под смешным названием — Гречневая. Пять домов, выстроенных полукругом, будто старые сторожа, дремавшие на солнце.
Потом люди потянулись в город, бросили землю, забыли корни. Улица опустела. Дома развалились, сгнили — остался один. Как последний зуб в пасти у старика.
Вот в этом доме и жил последние семь лет Иван Семёнович.
Хотя… если честно, не совсем один. Рядом был Борька. Пёс, чёрный в рыжих подпалинах, с кривыми лапами, хвостом бубликом и глазами, как тлеющие уголья. Он всё понимал, но не говорил. Настоящий друг. Лучше многих людей.
В городе у Ивана осталась семья. Жена — чуждая, молчаливая. Слов на год не хватало. Дочь, Ольга, раньше без отца шагу не ступала — а потом пропала, будто сквозь землю. Родился внук, но он узнал об этом не от неё, а от соседки.
Когда сердце прихватило всерьёз — врач только развёл руками:
— Вам бы покой, природу. Есть такое место?
Иван подумал об отцовском доме.
— Есть. Там моё всё.
Жена только пальцем у виска покрутила.
Он не спорил. Уехал.
Выкосил бурьян. Перекрыл крышу. Сколотил новое крыльцо. Печь сложил — позвал друга детства, с которым когда-то гоняли по оврагам. Дом ожил. Дом задышал.
Иногда ему чудилось, будто в углу щёлкает языком мать, а отец одобрительно кряхтит.
Побелил печь, покрасил крыльцо в голубой. Поставил резные перила. Красота.
Перезимовал. Отошёл душой. Ни жена, ни дочь — ни письма, ни звонка. Только весной подбросили Борьку. С тех пор — вдвоём.
Летом — раздолье. С утра — в лес. Иван с корзиной, Борька рядом. Говорили без слов. Иван, как бабка учила, лесу кланялся, разрешения спрашивал. Так и жил.
Молчалив был. Может, потому и не сложилось в семье — слишком тихий, слишком правдивый.
Но однажды в деревню приехали чужие. На дорогих машинах, с бумагами.
— Иван Сидорович, мы вам и квартиру в городе предоставим, и компенсацию — сто тысяч рублей.
Иван скинул руку с плеча.
— Это дом моих предков. Здесь я умру.
— Тогда через суд, — улыбка исчезла.
Суд. Бумаги. Приговор — снос.
Иван молчал. Но глаза стали иными. Будто из другого времени — где трава по пояс, щи в печи, и отец дрова рубит…
Однажды утром к дому подъехал трактор. За рулём — местный паренёк.
Иван вышел. Се́л на лавку. Борьки не было видно.
— Дядя Ваня, прости… приказ… — парнишка трясся.
Иван посмотрел.
— Делай, сынок. Работа у тебя такая. Только знай: под крыльцом Борька лежит. Тот, что тебя из проруби вытащил. Помнишь? Сначала его — потом меня.
Парень побледнел. Заглушил мотор. Уехал.
Через два дня к дому начали собираться люди. Кто с лопатой, кто с ведром. Подняли шум. Дом отстояли.
Теперь Иван живёт спокойно. Пасека. Улей. Мёд. Борька рядом.
А потом — она.
Стоит у калитки. Чемодан в руке. Рядом — мальчонка лет пяти.
— Здравствуй, папа… — Ольга. Дочь. — Мы к тебе.
Молча отворил калитку.
Мальчик — Ванюша — прижался к маме. Иван наклонился:
— Пошли в сад. Видишь яблоко? Сорви.
Потом кухня. Дом пахнет травами, грибами, воском.
— Пап… прости. Я думала, ты нас бросил. А потом… сама мамой стала. И поняла. Муж ушёл. Некуда идти.
Он обнял. Как в детстве.
— Всё наладится. ОстаВ том году на крыльце появились новые резные перила, а в доме снова зазвучал детский смех.