Он каждый день ждал её, пока не осознал, что она не вернётся.
— Слава, ты уже решил, чем займёшься летом? — Лена присела на край стола, закинув ногу на ногу, сцепила пальцы на коленке, обтянутой джинсами. — Ты меня вообще слушаешь?
— Ага, — пробормотал Вячеслав, не отрывая глаз от экрана ноутбука.
— Что ты там разглядываешь? — Лена нетерпеливо дёрнула ногой.
Но Слава не верил своим глазам. Раз за разом перечитывал сообщение, сжимая губы до боли.
— Я могу уйти, если ты занят. — Лена обиженно надулась. — Мне уйти?
Она потратила всё утро, чтобы выглядеть идеально. Подвела глаза, надела обтягивающие джинсы и белую футболку с надписью «Не грусти, улыбайся!» — он всегда любил, когда она носит её. А он даже не взглянул в её сторону. Лена спрыгнула со стола и, покачивая бёдрами, двинулась к двери, остановилась, обернулась. Слава по-прежнему сидел, уставившись в экран, будто вокруг пустота.
— Я ухожу! — В её голосе прозвучал вызов, немой укор: «Ты ещё пожалеешь!»
Она схватилась за ручку, бросилась последний взгляд на его неподвижную спину.
— Ну и ладно! — Лена встряхнула длинными русыми волосами, резко вышла, хлопнув дверью.
Она спускалась по лестнице общаги медленно, ждала, что он выбежит, догонит, остановит. Потом сорвалась вниз, закусив губу от злости. Пролетела мимо вахтёра, вырвалась на улицу — в лицо ударило слепящее солнце.
Слава даже не заметил, что Лена ушла, что она вообще была здесь. Он вновь и вновь вчитывался в сообщение, всматривался в лицо на аватарке. Это была она — его мать. Изменившаяся, с остатками былой красоты, которую пыталась вернуть густым слоем косметики. Но это она. А он думал, что забыл её черты…
Пятнадцать лет назад он считал её самой красивой на свете. Может, она и не была нежной, как мечталось маленькому Славе, но он любил её до боли. Лицо стёрлось, но тот день врезался в память навсегда.
Она стояла перед зеркалом — высокая, стройная, в облегающем синем платье. Шуршание расчётки, мягкие движения по блестящим волосам. Мама отбросила их назад, положила щётку, посмотрела сверху вниз.
То утро было иным. Она не торопила его, не кричала, чтобы не опоздать в садик. Не дёргала, не называла копушей. Она молчала. И от этого в груди клубилась тревога.
— Мы идём в садик? — робко спросил он.
— Да. Только в другой.
— Почему?
— Так надо. — Голос её дрогнул, будто споткнулся. — Пошли.
Они ехали долго. Высокие дома сменились деревянными домиками, вдоль дороги стояли синие остановки. Машина остановилась перед железными воротами большого здания.
— Это не садик, — прошептал Слава.
Они шли по дорожке к входу, где висела синяя табличка. Он не умел читать, но если бы мог — узнал бы: «Детский дом».
В кабинете с бумагами и папками сидела седая женщина.
— Здравствуй, Вячеслав Гордеев. — В её взгляде мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли упрёк.
— Попрощались? Идите, — бросила она матери, не глядя.
— Пойдём, познакомлю тебя с ребятами. — Её рука была сухой, как бумага.
Слава вырвался, выбежал в коридор. Пусто. Только запах духов — лёгкий, знакомый. Рука снова схватила его, потащила прочь.
— Мама! Пустите! — Он бился, но её уже не было.
Он дрожал от пустоты, не видел игрушек, не слышал детей. Весь день стоял у окна, ждал.
Ждал каждый день, пока к десяти годам не понял: она не вернётся. Её лицо стёрлось, запах забылся.
Он учился для неё. Вдруг придёт — не хотел разочаровывать. Поступил в институт, получил комнату в общаге. Непривычно — в детдоме было шестнадцать коек в спальне.
Когда думал о матери, вспоминал тот день: как она причёсывалась, как ехали молча, как сердце сжалось от ужаса.
Он не искал её. Зачем? Она бросила его. Но сегодня пришло сообщение.
*Слава, привет. Я — твоя мать, Людмила Гордеева. Увидела твоё фото в соцсети — ты вылитый отец. Хочу встретиться, объяснить всё. Ответь.*
— Хочешь увидеться? — внутри всё кричало. — А я ждал тебя пятнадцать лет!
*Сегодня в пять, на набережной, в кафе «Ладья»,* — ответил он сухо.
Пусть знает: он не простил. Может, не пойдёт вовсе. Пусть ждёт, как ждал он.
Но любопытство пересилило. Он узнал её сразу. Она заискивающе улыбалась, ловила его взгляд. Не хватало зуба — он избегал смотреть на рот.
— Я рада, что ты пришёл. Хочешь есть? Видела твоё фото с олимпиады — ты такой взрослый!
— Я на третьем курсе. Фото четырёхлетней давности. Долго собиралась написать?
Он говорил жёстко, мстил за все годы. Она ссутулилась, улыбка исчезла.
— Почему ты бросила меня?
Она вертела вилку в дрожащих пальцах.
— Я хотела забрать тебя… Мне было столько же, сколько тебе сейчас, когда ты родился. Отец ушёл, родителей в деревне. Было тяжело. Познакомилась с другим… скрыла, что есть ты. Он умер два года назад.
Она замолчала.
— Виновата перед тобой. Простишь когда-нибудь? У меня есть квартира. В общаге, наверное, плохо?
— Лучше, чем в детдоме, — бросил он.
В нём клокотала ярость. Хотел встать, уйти. Но не смог. Где-то в глубине шевельнулось что-то тёплое, забытое.
— Можешь жить у меня. Мне ничего не надо. Работаю в магазине. Просто… дай себе время.
Он не переехал, но стал приходить. Не мог назвать её матерью. Только «ты» или холодное «вы». А она старалась угодить.
*Слишком поздно!* — хотелось крикнуть. Но он молчал.
Иногда приходил с Леной.
Одному жить тяжело. Нужен хоть кто-то родИ, глядя на её потрепанные руки, он вдруг понял, что прощение — это не для неё, а для него самого.