В промозглый осенний вечер, разбирая хлам на чердаке родительского дома, Марина наткнулась на разговор, перевернувший её жизнь. Она сидела в комнате, когда из кухни донёсся встревоженный голос матери:
— Марина, ну может, вернёшься к нему? Бросила всё и сбежала — ну что за дела!
— Мам, я же говорила, это ненадолго, — устало ответила Марина. — Как только съедут жильцы из дедушкиной квартиры в Екатеринбурге, я туда перееду. Не хочу вам мешать.
— Да какая помеха, дочка? — голос матери дрожал. — Жили вы с Дмитрием, всё было хорошо. Не пил, не гулял. Чего тебе ещё? Надо уступать друг другу, не дети уже!
Марина горько усмехнулась, глядя в окно, за которым хлестал дождь. Внутри клокотала буря. Как объяснить матери, что её брак напоминал цирковое представление, где зрителями был весь район?
— Мам, ты не представляешь, как я жила всё это время, — голос её задрожал. — Ты задергиваешь шторы на ночь? У тебя с папой в спальне хоть уединение бывает? А если хотите побыть вдвоём — об этом весь подъезд знает? Нет? А у меня — да! Я будто в аквариуме, где каждый мой шаг, каждый вздох — на показ. Уверена, весь квартал в курсе, какого цвета у меня бельё и… — она запнулась, — чем мы с Димой занимались ночью. И это нормально?
Мать онемела. Марина продолжала, словно прорвало плотину:
— А знаешь, кто всему району треплет? Мой муж! Тот самый, от которого я сбежала и к которому не вернусь. Он не умеет молчать! Прошу: «Дима, это только между нами», а через час уже все в курсе. Смотрит невинно и бормочет: «Ну я же по секрету, что такого?» — Марина сжала кулаки. — В последний раз он устроил скандал, кричал, что так привык, что его мать просто волнуется. А зачем, скажи, его маме знать, в какой день мы ребёнка зачать планируем?!
Мать ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Да, мам, вот так! — почти крикнула Марина. — Звонит мне его мамаша и спрашивает, как всё прошло, переживает за внуков. Даже к бабкам ходила, травы мне подсовывала через Димку, чтобы в чай подмешивал! Это был последний гвоздь. Я больше не могу! Иду по улице, а люди ухмыляются, будто знают, что мы вчера вытворяли. Уже паранойя началась! Его мать звонит и заботливо интересуется, стою ли я в позе берёзки после… ну, ты поняла. Хватит!
Марина замолчала, тяжело дыша. Мать смотрела на неё в ужасе.
— А сюрпризы? — тише продолжила Марина. — Их делать бесполезно. Он всё разболтает! Подарит что-то, а я уже три недели как от тёти Гали знаю, что он собирался купить. Хороший мужик, да, не пьёт, работящий. Но этот его язык… Не могу, мама.
Отец, обычно молчаливый, не выдержал:
— Хватит, мать, костерить девку! — рявкнул он. — Сказала — не может, значит, не может. Кто её поддержит, как не мы? Живи, дочка, сколько надо.
Обратившись к Марине, смягчил голос:
— Знавал я таких, как твой Дима. В бригаде у нас один был, прозвище Радио. Никакой тайны ему не доверишь — мигом по округе разнесёт. Говорил, вся их семья такая, от предков пошло. Врёт, может, кто его знает. Но жить с таким — каторга.
Марина кивнула отцу с благодарностью и ушла в комнату. Она любила этот дом, где всё дышало теплом. Но жить с Димой, чья болтливость уничтожала любое личное пространство, было невыносимо.
В дверь постучали. Вошла мать, теребя фартук.
— Марина, правда разводиться собралась?
— Мам, дай подумать, — вздохнула та. — Но, скорее всего, да. Он не изменится.
— А вдруг исправится? — дрогнувшим голосом спросила мать.
— Не исправится, — резко сказала Марина. — Думаешь, мне легко?
Мать вышла, а Марина уткнулась в подушку, давая волю слезам. Она не ожидала, что её брак с Димой — казавшимся таким надёжным и добрым — закончится так. Ещё до свадьбы были звоночки: как-то они ночевали на даче, а потом все тётки начали ей подмигивать и называть «лапочкой». Свекровь как-то обмолвилась, что нынешние девки «лёгкие», а Марина — «порядочная». Годы спустя, в ссоре, та бросила, что знала о невинности невестки ещё до свадьбы.
— Ты своей матери рассказал?! — орала тогда Марина.
— Ну и что? Она так радовалась! — оправдывался Дима.
Это был конец.
Прошло три месяца. Марина переехала в другой район Екатеринбурга, подальше от прежней жизни. Она не ждала встретить здесь Диму.
— Привет, Мариш, — он стоял у подъезда, переминаясь.
— Привет, — холодно ответила она.
— Поговорим?
— Диктофон включил? — язвительно спросила Марина. — Чтобы потом всем пересказать слово в слово?
Дима покраснел.
— Я хотел извиниться. Я понял, Мариш. Кончай дурака валять. Без тебя — караул. Я исправлюсь.
— Мне тоже без тебя плохо, — призналась она, но добавила: — Но ты сам выбрал. Не умеешь молчать — всё, точка.
— Развод подала? — тихо спросил он.
— Да.
— У тебя кто-то есть?
— Никого, — отрезала Марина. — Но появится. И он, в отличие от тебя, не будет трепаться о наших делах. Пошёл вон, Дима.
Она развернулась и ушла, чувствуя, как сердце рвётся на части. Весь вечер она ждала звонков от свекрови, друзей — все должны были начать её костерить за то, что бросила «такого хорошего» Димку. Но телефон молчал. Ни на следующий день, ни через неделю — никто не позвонил.
А вот Дима начал появляться. То у подъезда, то в ближайшей забегаловке.
— Ты чего тут делаешь? — спросила она как-то.
— В отпуске, Мариш, — ответил он, отводя взгляд.
Отпуск кончился, а он всё торчал рядом. Свекровь звонила, спрашивала, как дела, но о сыне — ни полслова. Однажды не выдержала:
— Марина, ты Димку не видела? Как он там?— Нормально, — ответила Марина, задумчиво глядя в окно, где уже падали первые снежинки, предвещающие долгую русскую зиму.