Мне уже семьдесят. Совсем одна, как перст. Для своей дочери я — обуза. Она замужем двадцать лет и предпочитает даже не вспоминать обо мне.
— Дочка, приезжай, пожалуйста, вечером. Мне совсем тяжело одной…
— Мам, у меня работы — выше головы! Сколько можно слушать твои жалобы?! Ладно, приеду…
Я разрыдалась — не от злости, а от боли. Столько лет отдала единственной дочери, жила ради неё, растила одна… А в ответ — такая «благодарность». Наверное, слишком её баловала.
Когда Даше было одиннадцать, я впервые за долгие годы позволила себе счастье — встретила мужчину. Дочь устроила такой скандал, что я, рыдая, рассталась с тем, кого по-настоящему любила. А ей было всё равно.
Теперь я старая. Одна. Ни помощи, ни поддержки — ни моральной, ни физической, ни тем более денег. Моя дочь двадцать лет замужем, живёт своей жизнью. Для неё проще вообще забыть, что я есть.
У меня трое внуков. Но я их почти не вижу. Почему? Не знаю. Может, потому что их мать считает, что я ей не нужна.
В тот день мне было особенно плохо. Позвонила Даше:
— Мне назначили уколы. Ты ведь медсестра, может, сделаешь?..
— Ты что, хочешь, чтобы я к тебе каждый день моталась?! Это шутка?!
— Даша, я не дойду до поликлиники. Гололёд, упаду…
— А деньги у тебя есть, чтобы мне заплатить? Я просто так ездить не собираюсь!
— Нет… Денег нет…
— Ну и всё, мама! Ищи кого-то другого!
Я молча положила трубку. Утром вышла за два часа до приёма, чтобы успеть доползти до поликлиники. Шла, держась за стены, плакала. Не от боли — от безысходности.
У входа ко мне подошла женщина:
— Проходите без очереди. Вы плачете? Вам плохо?
— Нет, — ответила я. — Это не от боли…
Она не ушла. Мы разговорились. Впервые за годы я выговорилась. Просто потому что больше некому.
Её звали Анна. Жила она в соседнем доме. После поликлиники она настояла, чтобы я зашла к ней на чай. С тех пор мы стали общаться. Редко, но по-настоящему.
В день моего семидесятилетия Аня пришла с тортом и свечками. Даша даже не позвонила. А Аня сказала:
— Вы так похожи на мою маму… Мне с вами тепло, понимаете?
Она стала приходить чаще. Помогала по дому, приносила продукты, водила меня к врачу. Иногда я навещала её — мы пили чай, болтали, встречали праздники. Как-то даже съездили на дачу. Впервые за много лет я почувствовала себя живой.
Я долго думала и решила: свою двушку перепишу на Аню. Она отнекивалась, говорила, что ей ничего не надо. Но я видела — она заботится обо мне не из корысти. Просто потому что у неё доброе сердце.
Потом я переехала к Ане — одной стало тяжело. Квартиру продали, чтобы у Даши даже мысли не было судиться после моей смерти.
О дочери я не слышала больше года. А потом, как гром среди ясного неба — звонок в дверь. На пороге стояла Даша. Без приветствий она завопила:
— Как ты могла?! Как могла отдать квартиру чужой тётке?! Ты мне всю жизнь испортила, а теперь ещё и наследство украла?!
Она кричала, проклинала, желала мне сдохнуть. А потом муж Ани просто подошёл к двери и сказал:
— Уходите. И не возвращайтесь.
С тех пор мы не виделись.
Знаете, что страшнее всего? Не то, что родная дочь отвернулась. А то, что мне больше не больно. Потому что чужая женщина стала ближе крови. Потому что есть люди, которые заботятся не по обязанности, а от души.
И пусть осуждают. Пусть шепчутся. Но я впервые за долгие годы чувствую, что нужна. Не как обуза. А просто как человек.