Если бы знать, что так получится…
Автобус подбрасывало на колдобинах. Водитель ругался, объезжая лужи, иногда выскакивая на встречку. Народу в салоне было мало – будний день, все на работе.
Артём смотрел в окно на грязный подтаявший снег. Ещё немного, и от зимы не останется и следа. Автобус встряхнуло на очередной яме, и водитель выругался ещё крепче.
— Совсем дороги разбитые, хоть на гусеницах езди.
Впереди показалась кладбищенская ограда, за которой маячили ряды памятников.
Каждый раз, приезжая сюда, Артём чувствовал тяжёлый гнёт – будто сама смерть напоминала о скоротечности жизни. Не хотелось думать, что когда-нибудь и он окажется здесь. Но приходил не по зову сердца, а по долгу. Так полагается – навещать родных в определённые дни. Ему стало стыдно за свои мысли, и он шумно перевёл дыхание.
Автобус остановился у ворот. Двери распахнулись, и пассажиры потянулись к ларькам с цветами. Артём тоже пошёл, высматривая живые. От восковых бутонов рябило в глазах. В конце ряда сидела женщина с ведром красных гвоздик.
Купив четыре цветка, он зашёл на территорию. Дорожки утопали в слякоти. Артём обходил лужи, но снег вдоль тропинок тоже хлюпал под ногами. Поздно пожалел о старых ботинках.
Почти у самого леса он свернул налево. Могилу жены нашёл сразу по кресту. «Пора ставить памятник… Или подождать? Пусть сын потом одним махом два сделает». Вокруг уже не было временных крестов – все заменили на камень.
Перешагнул через оградку, встал в рыхлый снег, притоптал его. Почувствовал, как влага просочилась внутрь.
— Здравствуй, Наташа.
С потускневшей фотографии в рамке улыбалась жена. Он любил этот снимок. Запомнил её именно такой, хотя здесь ей всего тридцать пять.
Вспомнил тот день рождения. С утра сбегал за цветами, а когда вернулся, Наташа уже нарядилась в новое платье. Он подарил ей золотые серёжки. Она сразу надела их и засмеялась. Он успел запечатлеть этот момент. Как будто вчера…
— С днём рождения. Тебе бы сегодня пятьдесят пять. — Артём прикинул, куда положить гвоздики.
Вся могила была утыкана искусственными цветами. Они не выцвели, будто их вчера только принесли.
Он наклонился, вытащил из снега пожелтевший букетик у самого креста, переложил его в ноги. На освободившееся место положил гвоздики. Земля промёрзшая, стебли не проткнуть, снег растает – цветы всё равно упадут. Они казались скромными на фоне броских пластиковых роз. Но хотя бы настоящие.
— Скучаю. Но часто сюда не прихожу. Прости и не сердись. Здесь должен был я лежать, а не ты. Но жизнь распорядилась иначе…
Он говорил долго, рассказывал новости, пока ноги не онемели от холода. Временами карканье ворон нарушало тишину, отчего становилось ещё тоскливее.
— Ладно, пойду, Наташенька. Ботинки промочил, а ругать теперь некому. После Пасхи приду, когда сухо будет. Тогда и могилу приберу, фото новое принесу. Какая ты тут красивая… Прости меня за всё. — Он вздохнул, перешагнул обратно и, не оглядываясь, зашагал к выходу.
На остановке ждали автобуса несколько человек. Когда он наконец сел, пальцы ног уже почти не чувствовал.
Домой еле дошёл. Снял мокрую обувь, поставил чайник. Выпил два стакана чая с мёдом, надел сухие носки, включил телевизор и лёг на диван. Шёл какой-то фильм. От тепла его разморило, и глаза начали слипаться…
***
Оля пришла на стройку после колледжа. Молодая, с веснушками, улыбка – будто солнце из-за туч. Артём не мог отвести от неё глаз. У него жена, сын в школу ходит, а тут – будто молния ударила. И что делать, если она то и дело на глаза попадается? Не пялиться же в пол.
Как-то перед Новым годом они встретились на остановке. Оля куталась в воротник, в её глазах отражались огни фонарей. Артём украдкой поглядывал на неё. Когда подъехал автобус, он пропустил её вперёд и сел рядом.
— Здравствуй, Оля. Домой? — спросил он, чтобы заговорить.
— Да. А ты?
— Тоже. — Артём помолчал. — Ёлку уже нарядили?
— Нет. Отец всегда живую покупал. Лежала на балконе, а тридцатого мы всей семьёй её украшали. Запах на весь дом – сразу праздник.
— Сегодня как раз тридцатое. У тебя на балконе ёлка? — улыбнулся Артём.
Оля рассмеялась. Он залюбовался её смехом.
— Родители далеко, а у меня искусственная. Сейчас приду, соберу, повешу конфеты – мама так делала. Потом чай попью, полюбуюсь. — Она снова засмеялась.
Артём представил комнату, ёлку, Олю, тянущуюся к верхушке с шаром… И чайник на кухне, уютно шумящий…
— Можно я с тобой? Помогу украсить, чаю попьём. — Он сам удивился своей наглости.
Она взглянула на него большими глазами.
— Ну… давай.
Он быстро собрал ёлку, они вместе вешали игрушки, смеялись, толкались. Будто давно знали друг друга. Потом пили чай… Уходить не хотелось, но он ушёл.
А в Новый год пришёл снова. Не помнил, что соврал жене. Нет, помнил. И как Наташа посмотрела на него тогда – будто всё поняла. Но остановиться не мог. Тянуло к Оле, как в водоворот.
Так и стал к ней ходить. Оля ни о чём не спрашивала. Только иногда в её глазах мелькала грусть. Такую же он видел у Наташи, когда возвращался домой.
Однажды Артём шёл, решив во всём признаться. Не мог больше врать. ЗнаОн открыл дверь, чтобы сказать жене правду, но она встретила его бледная и дрожащая – мать только что позвонила, у неё случился инсульт.