Мой сын превратился в тряпку. Эта женщина держит его в ежовых рукавицах, и я даже слова сказать боюсь — горе матери, которая больше не узнаёт своего ребёнка.
В день, когда Игорь женился, я почти ничего не знала о своей будущей снохе. Они познакомились всего две недели назад, и первое впечатление оставило в душе тревогу. Кричащий макияж, платье с открытыми плечами, нарочито пухлые губы — это говорило не об изяществе, а о лени. О привычке брать, не отдавая ничего взамен.
Её родителей я увидела прямо у ЗАГСа. Разговаривали слащаво, приехали на дорогой иномарке, но, как выяснилось потом, машина была арендованной — такси, видите ли, недостаточно презентабельно. Мы с мужем переглянулись: стало ясно, что щедрости от них не дождёшься. Свадьбу, кстати, оплатили мы. Всю.
Мы перебрались в город незадолго до рождения сына. Игорь рос чувствительным, добрым мальчиком. Сочинял стихи, переживал из-за пустяков. В деревне из него, возможно, вышел бы настоящий мужик, но город смягчил его характер. До двадцати семи лет у него было всего три девушки, да и о тех я узнавала лишь по обрывкам телефонных разговоров. Откровенным он никогда не был.
Вёл себя, как все: иногда приходил навеселе, от него пахло табаком, но потом вроде завязал. После свадьбы молодые остались жить с нами. У нас трёшка, мы с мужем перебрались в маленькую комнату, а им отдали большую. Не жалко — лишь бы лад был. Но лада не вышло. Бесконечные пререкания. Вернее, один голос — визгливый, капризный, требовательный. Это была она — Алина.
Что подарили её родные — не знаю. Мы вручили конверт с солидной суммой. Позже узнала, что родственники тоже дали денег. Но благодарности я так и не услышала.
Алина почти не выходила из комнаты. Питалась только доставкой. Работала мастером маникюра в салоне, но дома даже пальцем не шевельнула. Домашние дела были «ниже её достоинства». Мой сын ел то, что купил сам, или доедал наше — молча, потупив взгляд. Ему было стыдно. Это была не любовь — это было рабство.
Потом они съехали. Сняли квартиру рядом с её салоном. И тут она — «щедрость невероятная» — впервые за долгие месяцы села с нами за стол, выпила чаю, откусила кусок пирога. Я даже удивилась — разве не на диете? Когда она садилась в машину, в её взгляде мелькнуло презрение. Или мне показалось. Но это чувство — как нож в сердце. Оно не проходит.
А вчера я навестила их. Алина, разумеется, была на работе. Встретил меня сын. Измождённый, без сил. Чай предложил — мол, только с работы, в холодильнике пусто. Хорошо, что я принесла полную сумку продуктов — хоть теперь поест нормально.
Оказалось, теперь он ездит на работу на маршрутке. Машину оставили Алине — «ей же к клиентам, как же она на автобусе?» До салона, между прочим, пять минут пешком. Но ей тяжело, ей неудобно. А он — в любую погоду, в дождь и мороз. Потому что так нужно ей.
А потом он проговорился — у него кредиты. Не один. Один из них — на путевку в Турцию. Но не для них двоих. Для неё. Она «устала» и улетела отдыхать с подругой. Я не стала спрашивать, кто эта «подруга». Видела, как он сжимается от подобных вопросов. Видела, как молча сносит унижение.
Я вернулась домой и разрыдалась. Рассказала мужу. Он лишь махнул рукой: «Я с самого начала знал, чем это кончится». А мне не всё равно. Я мать. Я не для того растила сына, чтобы он стал прислугой у чужой женщины.
Теперь я даже сказать ничего не могу открыто. Боюсь, Алина устроит очередную истерику. А я — что потеряю сына навсегда. Мне больно. Я чувствую себя беспомощной. Где я упустила момент? Почему не научила его быть сильным? Почему мой сын — тряпка?
И самое страшное — я ничего не могу изменить. Только смотреть, как мой мальчик превращается в тень, и ждать. Ждать, когда он сам поймёт, что живёт не своей жизнью. Только бы не слишком поздно…