Вчера утром мама позвонила мне с тревогой в голосе:
— Дочка, сбегай, пожалуйста, к нашей соседке — к тёте Наде. Она чем-то очень расстроена, просила юридической помощи. Ничего толком не объяснила, только сказала, что ты разумная, посоветуешь…
Я знала Надежду Ивановну с детства. Мы жили в одном доме долгие годы, и даже после замужества, навещая маму, всегда здоровалась с тётей Надей у подъезда. Ей уже под девяносто, но ещё недавно она бойко ходила по двору, улыбалась соседям, носила маме блины и часами обсуждала новости с подругами. В последнее время, правда, жаловалась на сердце и давление. Её младший сын Миша жил с ней и помогал во всём. А старший — Дмитрий — жил отдельно, на другом берегу Москвы-реки, и навещал её всё реже.
Когда-то Дмитрий уехал учиться в Суворовское, потом служил, женился, получил квартиру, участок под Москвой, машину. Успешный, независимый, но холодный. С матерью отношения всегда были сложными: то молчал, то ворчал, то приказывал. А Миша остался рядом. Шли годы, и он стал для неё единственной поддержкой. Именно ему этой весной Надежда Ивановна решила переписать квартиру.
Старший сын узнал и… не возразил. Сказал:
— Мне не нужно, у меня всё есть. Пусть хоть у Миши будет своё.
Казалось бы — справедливо. Но мир продержался недолго.
Когда я пришла к Надежде Ивановне вечером, по её лицу было ясно — она проплакала полдня. Села, вытерла слёзы и дрожащим голосом спросила:
— Деточка… где можно сделать, ну эту… как её… ДНК-экспертизу?
Я остолбенела.
— Тётя Надя, зачем вам это?
Тогда она рассказала. Несколько дней назад к ней ворвался Дмитрий. И сразу с порога, мрачный, как туча, бросил:
— Я не сын твоего мужа. У нас с ним разные группы крови. Всё стало ясно. Вот почему квартиру отдала Мишке, а не мне. Я тебе чужой. А он — родной.
После этого хлопнул дверью и исчез. Не дав ей и слова сказать. Телефон не берёт.
Тётя Надя шёпотом призналась:
— У моего покойного мужа была вторая положительная, это я помню… А свою — забыла. В старом паспорте запись была, но его давно сменила. А какая у Дмитрия — вообще не знаю… Когда он родился — я и не думала о таких вещах, теперь спросить не у кого…
Кто-то посоветовал ей генетическую экспертизу. Но я объяснила, что это сложно: её муж умер больше двадцати лет назад. Нужен либо его биоматериал — кровь, волосы, либо эксгумация. А это — только через суд, и не факт, что разрешат. Да и стоит это сотни тысяч рублей.
Надежда Ивановна снова заплакала:
— Значит, я не смогу доказать сыну, что он — сын своего отца?..
Тут я не сдержалась. Голос задрожал, сама едва не расплакалась:
— Тётя Надя! Вы никому ничего не обязаны доказывать! Он даже свою группу крови не назвал. Просто обиделся. Выдумал повод. Хочет вас ранить. Взрослый мужчина, а ведёт себя, как мальчишка. Вы поступили честно — отдали квартиру тому, кто был рядом. А он — просто ищет, как вас сильнее задеть.
Я сделала паузу, продолжила мягче:
— Хотите — сходите с Мишей в больницу, сдайте кровь, узнайте свои группы. Может, в роддоме ещё остались старые записи. А документы мужа — может, в архиве. Но даже если нет — Дмитрий должен сам прийти и извиниться. А не швыряться обвинениями, которые ранят больнее ножа.
Она кивнула, чуть успокоилась.
— Да, ты права… Но он всё равно не подходит к телефону…
Я попросила номер Дмитрия. Выйдя на улицу, набрала. Он ответил.
— Здравствуйте, — сказала я. — Это соседка вашей мамы.
— Что вам?
— Хочу поговорить о Надежде Ивановне…
— Говорите.
— Она очень страдает…
В этот момент он резко бросил трубку.
Я стояла, глядя на экран. В груди гулко отдавалось одно: как легко рушатся самые крепкие узы, когда любовь сменяется обидой. И как страшно, когда родной сын обвиняет мать в том, чего она не совершала.
Надежда Ивановна не предавала. Она просто отдала жильё тому, кто не бросил её. А старший — сам ушёл. И теперь мстит — холодно, расчётливо, без слов. Хотя для неё он всегда оставался сыном. Родным. Единственным. До этого чёрного дня…