**Дневниковая запись**
Морозное утро в деревне Березовка, затерянной среди вековых берез под Ярославлем… Завтра мне предстоит знакомство с будущей свекровью, и я, Татьяна, дрожу от волнения. Замужние подруги, вместо поддержки, только подлили масла в огонь:
— Голову выше! Ты не из подворотни!
— Не давай свекрови себя ломать, сразу покажи зубы!
— Хороших свекровей не бывает, запомни!
— Это ты им честь оказываешь, а не они тебе!
Ночь прошла в тревоге, и к утру я выглядела, будто выжатый лимон. С Сергеем, моим женихом, встретились на перроне. Два часа в душной электричке казались вечностью. Вышли на станции, побрели через заснеженный посад. Мерзлый воздух пах смолой и Рождеством, снег скрипел под ногами, а березы, будто старухи, шептались надо мной. Я уже коченела, но вот вдали показались крыши Березовки.
У калитки стояла маленькая старушка в потрепанной телогрейке и полинявшем платке. Если бы не её голос, я бы прошла мимо.
— Танюша, родненькая, я Агафья Степановна, мать Сергея. Ну, здравствуй! — она стянула потертую варежку и крепко стиснула мою руку. Её глаза, острые, будто буравчики, словно видели меня насквозь. По узкой тропке, петляющей меж сугробов, мы вошли в старую избу, сложенную из почерневших бревен. Внутри пахло хлебом и горячей печью.
Как будто в прошлое перенеслась. В восьмидесяти километрах от Ярославля — и ни водопровода, ни нормального туалета, только скворечник во дворе. Телевизор? Не в каждой избе. Полумрак разгоняла одна тусклая лампочка.
— Мам, давай свет добавим, — предложил Сергей.
Агафья Степановна нахмурилась:
— Не светское общество, чтобы при лампах сидеть! Таня, что, боишься ложку мимо рта пронести? — но, взглянув на моё лицо, смягчилась. — Ладно, сынок, щас зажгу, закрутилась я.
Она повернула лампочку, и желтый свет залил стол.
— Наверное, проголодались? Щей наварила, милости прошу! — засуетилась она, разливая дымящуюся похлебку.
Мы ели, переглядываясь, а она приговаривала ласковые словечки, но её взгляд, словно нож, резал мне душу. Я чувствовала себя, как на смотринах. Когда наши глаза встречались, она тут же принималась за дела: то хлеба накрошит, то дров подкинет.
— Самовар растоплю, — защебетала она. — Чай у меня особый, с мятой. Да вареньице малиновое — и хворь прогонит, и сердце согреет. Кушайте, гости дорогие!
Мне казалось, я попала в сказку про старую Русь. Вот-вот режиссёр крикнет: «Снято!». Тепло, сытная еда и сладкий чай расслабили меня. Так бы и свалилась на подушку, но Агафья Степановна распорядилась иначе.
— Ребятки, сбегайте в лавочку, теста купите килограмма два. Пирогов напечём, вечером гости будут: сестры Сергея, Ольга с Настей, да Марфа из Ярославля с женихом. А я картошку пожарю, грибов добавлю.
Пока мы одевались, она выкатила из-под кровати огромный кочан капусты и, нарезая его, приговаривала:
— Кочан на стрижку пошел, обстригся в кочерыжку.
По деревне шли — все Сергею кланялись, мужики шапки снимали, провожали взглядами. Лавка была в соседнем селе, дорога — через перелесок. Снег сверкал на солнце, но к вечеру свет потускнел, зимний день — он короткий. Вернулись, а Агафья Степановна уже командует:
— Стряпай, Танюша. Я в огород схожу, снег утопчу, чтоб зайцы яблони не глодали. Сергея возьму, пусть поработает.
Я осталась один на один с горой теста. Знать бы, что стряпать придётся, не взяла бы столько! «Начнешь — осилишь, — подзадоривала свекровь. — Тяжело в учении, легко в бою». Пирожки выходили какие попало: один — толстый, другой — худой, один — с начинкой по самое не хочу, другой — пустой. Намучилась, пока слепила. Позже Сергей признался: мать проверяла, гожусь ли я в жены её сыну.
Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все светловолосые, глаза голубые, улыбаются, а я за Сергеем прячусь, стесняюсь. Стол выдвинули на середину, меня усадили на кровать с ребятишками. Кровать скрипит, коленки в потолок упираются, дети скачут — голова кругом. Сергей подкатил ящик, накрыл покрывалом — сижу, словно царевна, у всех на виду. От картошки с луком я обычно отказываюсь, но тут ела за троих — до отвала!
Стемнело. У Агафьи Степановны узкая лежанка у печки, остальные — в горнице. «Теснота, да не обида», — приговаривала она. Мне, как гостье, выделили кровать. Из старого комода, сделанного ещё отцом Сергея, достали накрахмаленное бельё. Лечь боязно — будто в музейную витрину ложишься. Свекровь стелит и бормочет:
— Ходи, изба, ходи, печь, а хозяйке негде прилечь!
Родня разбрелась по полу на старых одеялах с чердака. Мне вдруг приспичило в туалет. Выбралась из кровати, осторожно ступая, чтобы никого не раздавить. В сенях — хоть глаз выколи. Вдруг что-то пушистое коснулось ноги. Я вскрикнула, подумав, что крыса. Все встрепенулись, смеются: «Котенок, днём шлялся, ночью домой пришёл».
В туалет пошла с Сергеем. Кабинки нет, только дыра в стенке. Он стоит спиной, спичку зажигает, чтоб я в прорубь не свалилась. Вернулась, рухнула на кровать и провалилась в сон. Свежий воздух, тишина… Деревня…