Сон судьбы
Деревня Сосновка, утопающая в сугробах под Вологдой, встретила нас лютым утром. Завтра мне предстояло увидеть будущую свекровь, и я, Надежда, не могла успокоиться. Замужние подруги, вместо утешений, только пуще напугали:
— Голову не вешай, ты же не из черни!
— Смотри, не дай свекрови себя подмять, сразу покажи зубы!
— Добрых свекровей не бывает, запомни!
— Это ты им честь делаешь, а не они тебе!
Ночь прошла в тревоге, к рассвету я была похожа на покойницу. Мы с моим женихом Дмитрием встретились на вокзале. Два часа в душной электричке тянулись как вечность. Выйдя на станции, побрели через заснеженный городок, а потом через чащу. Морозный воздух пах смолой и Рождеством, снег скрипел под сапогами, а ели шептались у меня над головой. Я уже коченела, когда впереди показались крыши Сосновки.
У ворот нас ждала маленькая старушка в потрёпанном зипуне и выцветшем платке. Если бы не её голос, я бы прошла мимо.
— Наденька, родная, я Аграфена Семёновна, мать Димы. Будем знакомы! — Скинув старую варежку, она крепко сжала мою ладонь. Её взгляд, острый как бритва, будто видел меня насквозь. По узкой тропинке меж сугробов мы добрались до почерневшей избы. Внутри пылала печь, обдавая жаром.
Мир вокруг словно застыл в прошлом веке. В ста километрах от Вологды — ни водопровода, ни туалета, только дыра во дворе. Телевизор? Не в каждой избе. Тусклая лампочка едва разгоняла полумрак.
— Мам, давай свет прибавим, — попросил Дмитрий.
Аграфена Семёновна нахмурилась:
— Не господа, чтоб при лампах сидеть. Или ты, Надь, боишься ложку мимо рта пронести? — Но, глянув на меня, смягчилась. — Ладно, сынок, щас дёрну, за хлопотами забыла.
Она повернула лампочку над столом, и жёлтый свет разлился по кухне.
— Наверное, голодные как волки? Щей наварила, милости просим! — засуетилась она, разливая густую похлёбку.
Мы ели, переглядываясь, а она сыпала ласковыми словами, но её взгляд, будто нож, резал меня на части. Я чувствовала себя как на допросе. Когда наши глаза встречались, она сразу принималась за дела: то хлеб нарежет, то дров в печь подкинет.
— Чайку поставлю, — тараторила она. — Не простой, с мёдом да малиной. К нему варенье смородиновое, хворь выгонит, душу согреет. Кушайте, гости дорогие!
Мне казалось, я попала в сказку про времена Ивана Грозного. Вот-вот из-за печки выйдет режиссёр и крикнет: «Стоп, хватит!» Тепло, сытная еда и сладкий чай расслабили меня. Хотелось рухнуть на подушку, но Аграфена Семёновна решила иначе.
— Ребятки, сбегайте в лабаз, купите муки да яиц. Пирогов напечём, вечером родня подтянется: сёстры Димы, Маша с Олей, да тётя Любаська из Вологды с мужем. А я тем временем картошку пожарю, грибов подбавлю.
Пока мы одевались, она вытащила из-под лавки огромную тыкву и, строгая её, приговаривала:
— Пошла тыква под нож, стала кучкой крошек.
По деревне шли, и все кланялись Дмитрию, мужики шапки снимали, бабы шептались. Лабаз оказался в соседнем селе, через перелесок. Снег сверкал на солнце, но к вечеру потускнел — зимний день короток. Вернувшись, Аграфена Семёновна объявила:
— Стряпай, Наденька. Я в сарай схожу, снег утопчу, чтоб зайцы кору не обглодали. Диму возьму, пусть поработает.
Я осталась с грудой теста. Знала бы, что придётся печь, не набрала бы столько! «Глаза боятся, а руки делают, — подзадоривала свекровь. — Терпение и труд всё перетрут». Пирожки выходили кривые: один толстый, другой тонкий, один с начинкой по горло, другой пустой. Измучилась я, пока лепила. Позже Дмитрий признался: мать проверяла, гожусь ли я ему в жёны.
Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все светловолосые, глаза как небо, улыбаются, а я за Димою прячусь, робею. Стол выдвинули на середину, меня усадили на кровать с ребятнёй. Кровать скрипит, коленки в подбородок упираются, дети скачут — голова кругом. Дмитрий притащил сундук, накрыл половиком — сижу, как царица, на показ. Капусту я не люблю, но тут ела за пятерых — за ушами трещало!
Стемнело. У Аграфены Семёновны кровать у печки, остальные спать улеглись в горнице. «В тесноте, да не в обиде», — приговаривала она. Мне, как гостье, досталась кровать. Из старинного комода, сработанного покойным свекром, достали накрахмаленное бельё. Лечь страшно — будто в гроб укладывают. Свекровь стелет и бормочет:
— Изба, ходи, печь, гори, а хозяйке негде прилечь!
Родня расположилась на полу, на груде старья с чердака. Мне вдруг приспичило в туалет. Выбралась из-под одеяла, ощупывая пол, чтобы не наступить на спящих. В сенях — хоть глаз выколи. Что-то пушистое тронуло ногу. Я вскрикнула, подумав, что крыса. Все вскочили, хохочут: котик, днём пропадал, ночью вернулся.
В туалет пошла с Димой. Двери нет, только ширма. Он стоит спиной, светит фонариком, чтобы я в прорубь не нырнула. Вернулась, рухнула на кровать и провалилась в сон. Свежий воздух, тишина — деревня…