**Дневник. Запись от 12 октября.**
Сегодня ко мне на приём пришла Ангелина. Красивая, ухоженная, но в глазах — тревога.
— Сколько вам лет? — спросил я, привычно улавливая её реакцию.
Она замялась, кокетливо прикрыла ресницами взгляд, потом рассмеялась:
— А как вам кажется?
Двадцать девять, солгала она без запинки. Женщины всегда боятся тридцати.
— Тридцать девять, если быть точным, — поправил я, снисходительно скинув пару лет.
— Вас не провести, доктор, — Ангелина оценила мой такт.
— Зачем врать? Я врач, не жених. Если бы вам было двадцать девять, вы бы не сидели здесь. Выглядите прекрасно. Многие вам позавидовали бы.
— Вы страшный человек. Видите насквозь, как флюорограф, — она снова заиграла роль.
— Это профессия.
— Вашей жене повезло. Вы разбираетесь в женщинах.
Я хотел сказать, что не женат, но промолчал.
— Зачем вы пришли? Пока вам не нужна пластика.
Её глаза блеснули от комплимента.
— Ценой каких усилий я так выгляжу — не спрашиваете? Да, у меня обеспеченный муж. Я могу себе позволить лучшие процедуры, кремы, массажи. Но я устала. Жить в спортзале, лежать под капельницами, считать калории. Я не живу — я торможу время.
— Так отпустите его. В каждом возрасте своя прелесть.
— Вам легко говорить. Вы мужчина. Вам не надо бороться за каждую морщинку, пока мужья смотрят на двадцатилетних.
Я не стал спорить.
Она рассказала о себе — маленький город, отец-алкоголик, мечта сбежать в Москву. Не поступила в театральное, работала на рынке, потом «повезло»: богатый муж, квартира в центре, виллы за границей. А три дня назад зашла к нему в офис без звонка — и застала с секретаршей.
— Я знала, что у него есть другие. Но теперь я поняла: время работает против меня.
Она сказала это без слёз. Женщины, привыкшие «держать лицо», не плачут при чужих.
Я пытался отговорить. Говорил про риски, про то, что лицо после операции будет опухшим, про Майкла Джексона. Но она уже решила.
Через неделю — анализы, подпись на бумагах (не читая), последний шанс передумать.
— Я готова, — сказала она накануне, но в глазах мелькнуло сомнение.
На операционном столе её лицо без макияжа казалось моложе, но хрупким. Я ещё раз провёл маркером по линиям разрезов.
— Я как тряпичная кукла, — пробормотала она.
— Не говорите. Всё в порядке.
И тут — крик анестезиолога. Давление упало. Остановка сердца. Мы боролись, но — время смерти…
Я не мог понять. Она была здорова. В чём ошибка?
— Аллергия, — сказал анестезиолог позже. — Скрыла. Ты не виноват.
Но на следующий день в кабинет ворвался её муж — толстый, лысый, с охраной.
— Ты убил мою жену!
Я включил запись, где Ангелина говорила про его измену. Он побледнел.
— Это вы её подтолкнули. Она боялась стареть, боялась вас потерять.
— Засуду, мразь! — прошипел он на ухо.
Расследование длилось месяцы. Клинику проверили вдоль и поперёк. Мне повезло: все документы были в порядке, а записи подтвердили, что я её отговаривал.
Но я уехал. В провинцию, в маленькую больницу. Стал обычным хирургом. Женился на местной медсестре, родился сын.
Иногда мне снится Ангелина. Её лицо рассыпается по зелёным линиям разрезов. Я просыпаюсь в поту.
А ещё я запретил жене даже думать о пластике. После родов она пожаловалась на живот — я чуть не взорвался.
Ни за что не вернусь в Москву.