Утро того дня навсегда врезалось в мою память. Обычно мама, Надежда Ивановна, будила меня перед рассветом, но в этот раз в доме царила гнетущая тишина. Я открыл глаза и сразу понял — её больше нет. Шкаф стоял пустой, её потрёпанные валенки не ждали у порога, а кровать была аккуратно заправлена. На кухонном столе одиноко лежала записка. Я застыл, глядя на неё, и почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Стоя у входа в дом престарелых где-то под Омском, я стиснул зубы, чтобы не расплакаться. Сквозь запотевшее окно я разглядел её — свою мать, похудевшую, сгорбленную, одиноко стоящую у подоконника. Когда-то я променял её на новую жизнь с женой, отвернулся от единственного человека, который любил меня беззаветно. Теперь же раскаяние грызло меня, как голодный зверь. Как я мог так поступить с той, кто подарил мне жизнь?
Отца я не помнил — он ушёл, когда мне было пять лет. Оставил маму одну, без гроша в кармане. Ей тогда едва исполнилось тридцать, она была красива, и многие сватались к ней. Но все женихи ставили условие: оставить меня в детдоме. Мама отказывала каждому, не колеблясь ни секунды. Она выбрала меня. Работала на хлебозаводе, вставала затемно, возвращалась затемно. Её руки, вечно в муке и мозолях, не знали отдыха. Но она никогда не жаловалась.
Помню, как она приходила с ночной смены, ставила самовар и доставала из-за пазухи тёплую сайку. Иногда, когда зарплату задерживали, она смотрела, как я ем, и лишь потом подбирала крошки со стола. Я был слишком мал, чтобы понять: она голодала, лишь бы я не знал нужды. «Я замуж не пойду, — говорила она, — не бывать тому, чтобы чужой дядька тебя обижал». И я верил, что с такой матерью мне никто не страшен.
Несмотря на бедность, детство моё было счастливым. Мама не спала ночами, шила мне рубахи из старых занавесок, но всегда улыбалась. Всё рухнуло, когда хлебозавод закрыли, а её руки сковал ревматизм. Каждое движение причиняло ей боль, но работать она больше не могла. Я тогда заканчивал школу и подрабатывал в лавке: носил мешки, подметал пол, считал сдачу. Платили гроши, но я копил на её травы у знахарки. Знал, как она гордится моими успехами, и зубрил уроки до ночи. Окончив школу с золотой медалью, я поступил в Омский университет. Мы перебрались в город, надеясь на лучшее.
Первое время всё складывалось хорошо. Я подрабатывал в трактире и на складе, денег хватало. Поселились в каморке при училище, и я старался радовать маму: водил её в цирк, покупал платки, показывал город. Она улыбалась, но я видел, как болят её руки. Так продолжалось, пока я не встретил Катю.
Катя была дочерью купца. Нахальная, весёлая, избалованная — она казалась мне неземным созданием. Товарищи завидовали, что такая краля обратила на меня внимание. Скоро она потребовала, чтобы мы жили вместе. Я колебался, но она поставила ультиматум: либо я, либо твоя мамаша. Я выбрал её. Жить у Кати мы не могли — её отец и слышать не хотел о сыне фабричной. Оставалась наша каморка.
Я не представлял Катю матери. Стыдился. Моя мать, измождённая трудом, и мать Кати — важная барыня в шелках. Я знал, что поступаю подло, но остановиться не мог. Наконец я решился на разговор.
— Мама, я встретил девушку. Будем жить вместе, — пробормотал я, глядя в пол.
— Сынок, как я рада! Когда познакомишь? — в её голосе дрожала радость.
— Не сейчас… А где ты будешь жить?
Она замолчала. Я видел, как потух её взгляд.
— У тётки Марфы поживу. Она одна, ей помощь нужна, — прошептала она.
— Но ведь тётка Марфа скуповата…
— Не беспокойся, родной. Ты копи на свадьбу, а я как-нибудь.
Я видел, как ей больно, но Катя уже затмила всё. Я выгнал мать в никуда, зная, что у неё ни кола ни двора. Утром её уже не было. На столе лежала записка:
«Ваня, не тужи. Ты вырос, а я и не заметила. Скажи невесте, что матери у тебя нет — так проще. Будь счастлив. Если что, я у тётки Марфы».
Слёзы душили меня. Я знал, что она бродит где-то, больная и нищая, но Катя уже переезжала ко мне. Мы обвенчались, и я, поддавшись на её уговоры, не позвал мать. Всем говорил, что она умерла. Годы шли, я погряз в делах, а поиски откладывал.
Когда родилась наша Машенька, я понял, что такое родительская любовь. Я признался Кате, что мать жива. Она вспыхнула:
— И что, теперь её сюда тащить? Да она заразу принесёт! Подумай о ребёнке!
— Катя, это её внучка!
Я начал искать. Тётка Марфа давно умерла, в деревне мать не видели. В отчаянии я поехал к нашей стаВ старой коробке из-под чая у печки я нашёл письмо с адресом дома престарелых «Тихий берег», где мама писала: «Сынок, я видела, как ты гулял с семьёй, и не решилась окликнуть— главное, что ты счастлив».