**Дневник. Лист шестой.**
Сегодня за ужином Катя спросила, мечтала ли я в детстве стать художницей. Она склонилась над альбомным листом, выводила робкую ветку сирени фиолетовые мазки дрожали, будто боялись сбежать с бумаги.
Мечтала, ответила я, помешивая суп. Но в десять лет решила, что важнее лечить людей.
А потом передумала?
Кастрюля шипела, скрывая моё молчание. Я не любила эти разговоры. За ними маячило слишком многое: несбывшееся, выборы, сделанные не сердцем, а головой.
Так жизнь сложилась.
Катю я удочерила в тридцать четыре. К тому времени за плечами уже лежали диагноз «бесплодие», развод, оставивший за собой пустоту, и бесконечные советы: «смирись», «возьми ребёнка из дома малютки». Я не хотела «брать» не из-за эгоизма, а из страха: хватит ли во мне любви? Но однажды в детдоме увидела её: худенькую девочку с косичками, рисующую в уголке карандашом ромашки. Она подняла глаза в них стояла взрослая тоска. Год спустя она назвала меня мамой.
Сейчас Кате одиннадцать. Я преподаю литературу в её школе. Коллеги уважают: «та самая, что удочерила сиротку». Но мне не нужны их одобрения. Я хотела лишь, чтобы её прошлое осталось там, где ему место.
Елена Сергеевна, для поступления в гимназию потребуются документы. Включая свидетельство о рождении, женщина в приёмной поправила очки. Лампа бросала блики на стёкла.
Конечно, я стиснула папку. Всё было готово: новая фамилия, никаких пометок об усыновлении. Не то чтобы это был секрет, но я знала, как дети умеют ранить словами.
Вечером лепили пирожки. Катя чистила картошку с сосредоточенностью юного скульптора: стружка падала в миску ровными кольцами.
Мам, а в той школе есть изостудия?
Есть. И театр, и бассейн.
А если не возьмут?
Она не поднимала глаз, но пальцы замерли над тёркой.
Возьмут, котёнок. Мы всё сделаем.
Звонок застал нас в субботу утром. Я вышла на балкон голос в трубке прозвучал глухо, будто сквозь годы:
Это вы, Елена? Я Катина мать.
Мир сузился до трещины в бетоне под ногами.
Вам чего?
Ничего. Просто хотела узнать, как она. Можно увидеть?
Она вас не помнит. И у неё другая жизнь. Не ломайте её.
Понимаю. Простите.
Гудки.
Катя стояла в дверях, глаза как у испуганного зайчонка.
Кто звонил?
Ошибся номер, солгала я, чувствуя, как ложь оседает комком в горле.
Через три дня вызвали в школу. Катя подралась с одноклассником неслыханное дело.
Она ударила мальчика, классная руководительница перекладывала бумаги. Говорит, он её оскорбил.
Чем?
Лучше спросите у неё. Но, Елена Сергеевна дети часто повторяют то, что слышат дома.
Катя сидела на подоконнике, глядя в пол.
Он сказал, что я «приёмыш». Что у меня нет семьи. И что ты не мама.
Ночью я не спала. Ложь теперь казалась тонкой трещиной в стекле невидимой, но готовой рассыпаться от дуновения. В голове всплывали моменты: как Катя впервые обняла меня, как училась кататься на коньках, как плакала по ночам в первые месяцы. Я хотела защитить её, но правда оказалась сильнее.
Та женщина Алина позвонила снова. Просила встречи. Что-то в её голосе заставило меня согласиться.
Только без сцен. И Кате ни слова.
Мы сидели на скамейке в парке. Алина оказалась моложе, чем я думала лет тридцати, с потрёпанной сумкой и вечно мнущимся шарфом.
Я не имею права Но тогда была не в себе. Три года в центре реабилитации. Сейчас работаю, живу чисто. Но она мне снится. Хотя бы раз увидеть
И что? Сказать: «Я бросила тебя, но теперь хочу в твою жизнь»? я не хотела злости, но она вырвалась сама.
Нет. Просто взглянуть.
Я смотрела на неё и вдруг поняла: передо мной не враг, а ещё одна сломанная судьба.
Завтра. У школы. Но не подходите.
На обратном пути Катя вдруг остановилась:
Мама у меня была другая мама?
Мы сели на лавочку. Я рассказала всё без укоров, без прикрас. Катя слушала, теребя пуговицу на рукаве.
Она хорошая?
Не знаю. Наверное, пытается.
Можно я её увижу?
Я сжала её ладонь.
Только если ты сама захочешь.
Встреча длилась минуты. Алина стояла у школы, делая вид, что ждёт такси. Катя подошла к ней сама:
Меня зовут Катя. Я рисую сирень. Люблю пирожки. И моя мама вот она. А вы можете смотреть. Но недолго.
Алина зарыдала. Когда она ушла, я села на скамейку, вдруг ощутив странное облегчение.
Дома Катя дописывала акварель. Сирень теперь выходила у неё уверенно, без дрожи.
Мам, ты не злишься?
За что?
Ну, что я с ней поговорила.
Горжусь тобой.
Она кивнула, не отрываясь от кисти:
Давай пирожки слепим?
Грудь сжало тёплой волной.
Давай, зайка. Обязательно.