Тайна картины
Арина сидела на заднем сиденье старенькой «Лады», уткнувшись лбом в холодное стекло. В душе клубилось странное предчувствие, будто перед чем-то важным — как перед Новым годом или днём рождения. Вот только день рождения у неё зимой, а за окном разливалось жаркое лето.
За рулём молчал крупный мужчина с бритой головой. Его толстая, словно вырубленная топором шея казалась неподвижной. Арине вдруг пришло в голову, что он не человек, а деревянный болван. Она приподнялась, чтобы разглядеть лицо водителя.
— Сиди! — резко бросил он, даже не повернувшись.
Девочка шлёпнулась обратно на сиденье и снова уставилась в окно. Мимо мелькали поля, чахлые берёзки, покосившиеся деревенские домики. Они обогнали двух велосипедистов — мужика в кепке и паца, который бросил Арине любопытный взгляд. Сердце ёкнуло. Она впервые ехала куда-то далеко, к бабушке с дедом, которых никогда не видела.
— Далеко ещё? — спросила она, разминая ноги.
— Нет, — отрезала мать, не отрываясь от телефона.
— А почему мы раньше не ездили к ним?
Мать ответила что-то невнятное, намеренно бормоча себе под нос.
— А речка там есть?
— Есть. Всё там есть. Замолчи уже, — мамины пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.
Арина притихла. С тех пор, как ушёл отец, мать стала вспыхивать от любого слова. То кричала, то хлопала дверями.
«Наверное, мы едем в гости, — думала девочка. — Но зачем тогда все мои вещи? Даже ранец школьный взяли…» Вопросов было много, но раздражать мать она не хотела.
Прислонившись к сиденью, Арина затянула песенку — тихонько, почти шёпотом.
— Хватит ныть! — мать резко обернулась, и Арина замерла.
Вскоре машина въехала в город. Узкие улочки, разбитые тротуары, серые пятиэтажки. Они остановились у старого кирпичного дома с облупившейся штукатуркой.
— Приехали, — мать вышла из машины, но в голосе не было радости.
Двор оказался пустым — ни горки, ни качелей, только две покосившиеся лавочки у подъезда.
Шофёр выгрузил их сумки и молча разглядывал дом, будто видел его впервые. Мать велела ему подождать, схватила чемодан и пошла к подъезду. Арина засеменила следом. Дверь была деревянной, выкрашенной в коричневый цвет, без домофона.
— Открой, — буркнула мать.
Девочка рванулась вперёд, толкнула скрипучую дверь. На втором этаже мать поставила чемодан, чтобы нажать звонок, но дверь внезапно распахнулась сама. На пороге стояла высокая женщина с лицом, будто высеченным из камня. Она молча смотрела на них.
Мать перешагнула порог. Арина вцепилась в её юбку. Она уже догадалась — это бабушка.
— Ну, чего застыла? Заходи, — сказала та без тени улыбки.
Девочка не шевельнулась. Из комнаты вышел высокий седой мужчина с морщинистым лицом.
— Это твой дед Василий, — представила мать. — Вещи её тут, игрушки тут… — она перечисляла шёпотом, будто спешила.
— Разберёмся, — сухо ответила бабушка. — Чай пить будешь?
— Нет, водитель ждёт, — отмахнулась мать.
И тут Арину осенило: её оставят здесь. Она вцепилась в мать, зарычала, как зверёныш:
— Мама! Не уезжай! Возьми меня!
— Ты ей ничего не сказала?! — воскликнула бабушка.
Мать молча пыталась отцепить цепкие пальцы, но Арина впилась, как клещ.
— Я вернусь за тобой! — вдруг рявкнула мать, с силой оттолкнув её.
Бабушка схватила Арину за плечи. Девочка корчилась, вырывалась.
— Уходи! — крикнула бабушка, и дверь захлопнулась.
— МАМА!
Но та уже уходила.
— Арина, — раздался спокойный голос деда.
Он стоял перед ней, прямой, как дуб. Девочка сжалась, ожидая крика. Но дед улыбнулся, и глаза его были добрыми.
— Пошли, — он взял её за руку и повёл в комнату.
Старая мебель, диван, пианино у стены… Чай с вареньем, блины, словно из детства. Потом они вышли во двор, где играли две девочки. Бабушка оставила Арину с ними и ушла.
— Ты теперь тут живёшь? — спросила одна.
— Нет, мама скоро вернётся, — твёрдо сказала Арина, но глаза предательски заморгали.
Прошёл август. Затем сентябрь. Мать не приезжала. Арина пошла в школу. Жизнь с бабушкой и дедом оказалась спокойной — никто не кричал, не хлопал дверями.
Она почти перестала ждать. Лишь раз бабушка обмолвилась: «Мать личную жизнь устраивает».
Шли годы. Бабушка умерла, когда Арина училась в восьмом классе. Она впервые увидела слёзы на лице деда. Остались вдвоём.
Однажды дед подвёл её к странной картине на стене. Неряшливые мазки, геометрические фигуры — полный бред.
— Это твоё приданое, — сказал он.
— Это? — Арина уставилась на мазню.
— Нет. Под ней — икона. Древняя, намоленная. Стоит кучу денег. Если что — продашь. Только не кому попало. — Он сунул ей бумажку с адресом. — Никому ни слова.
Вскоре объявилась мать. Постаревшая, с выбитыми зубами.
— Впустишь? — буркнула она, и Арина узнала старую злобу.
— Явилась? — прогремел за спиной дед. — Сбежала от очередного хахаля?
— Где мама?
— Умерла. Пять лет назад.
Мать заныла о трудной жизни, о муже-пьянице. Дед заволновался — сердце прихватило. Его увезли на “скорой”.
Когда вернулись из больницы, картины на месте не было.
— Она украла! — закричал дед. — Продаст за гроши!
Он слёг. Угасал на глазах. Через месяц его не стало.
Арина выросла, вышла замуж, уехала в Москву. Однажды, проходя через подземный переход, она услышала хриплый голос:
— Помогите, люди добрыЗоя крепче прижала к себе дочь, резко отвернулась от нищенки и шагнула в поток людей, твёрдо решив больше никогда не оглядываться назад.