Нелюбимая дочь
Я уже подходила к дому, когда в сумке зазвонил телефон. Достаю – брат.
— Привет, Тошка. — Без всякого стеснения называю его детской кличкой, хотя он давно вымахал выше меня.
— Ты не забыла, что у мамы через неделю юбилей? — напомнил он.
Как раз вовремя, ведь я действительно забыла.
— Ну конечно, не забыла, — нагло соврала я. — Ты подарок уже купил?
— Вот как раз об этом и говорю. Давай встретимся, обсудим.
— Давай. Ко мне зайдешь? Или завтра в обед в наше кафе? — предложила я.
— Договорились. В двенадцать буду ждать в кафе. Если что, созвонимся? Тогда до завтра. — И Антон положил трубку.
Обожаю его, своего младшего брата. Он мне ближе всех на свете. Не мама, а именно он. А ведь когда-то я хотела его убить. До сих пор мне стыдно, особенно когда вижу его. Как я могла? Не простила бы себе никогда…
***
Мои будущие родители влюбились в институте и дня не могли прожить друг без друга. Целыми днями вместе, а уединиться негде: мама жила с родителями, папа — в общаге. Единственный выход — пожениться. О чём они и заявили бабушке с дедушкой. Тщетны были уговоры, вздохи и слёзы. Молодые горели любовью и твёрдо стояли на своём. Пришлось родителям сдаться.
Характер у мамы — кремень. Если что в голову засело, то хоть лбом стены пробивай. Уговорила сыграть скромную свадьбу, а сэкономленные деньги пустить на съём квартиры. В двух комнатах с родителями жить — не вариант. Так и решили.
Первое время молодожёны только и делали, что валялись в постели. На пары приходили невыспавшиеся, но счастливые, окутанные аурой любви. Как все влюблённые, верили, что их чувствам никакие испытания не страшны. Какие там испытания? Впереди — только счастье! Ну надо же, как они ошибались…
Случилось неизбежное — мама забеременела. Для обоих это стало неожиданностью, но первое испытание они выдержали с честью. До диплома оставалось полтора курса. Ничего, как-нибудь дотянем.
Мама превратилась в капризного ребёнка. Токсикоз изводил её донельзя, спать хотелось постоянно. Запахи еды вызывали рвоту, готовить она не могла. Папа коротал вечера с однокурсниками в общаге. Начались ссоры. Но вскоре токсикоз прошёл, мама снова стала готовить, и всё наладилось.
С моим рождением началась эра хронического недосыпа. Учёбу никто не отменял, так что бабушка с дедушкой брали отпуска по очереди, чтобы сидеть со мной и дать маме доучиться. Та часто сбегала с пар — грудь болела от молока.
Её усталость передавалась мне. Наверное, поэтому я орала без остановки и засыпала только на руках. Родители с радостью скидывали меня кому-нибудь и мчались в институт — отдохнуть, а то и вздремнуть на лекциях.
Любовь любовью, но терпения и опыта не хватало. Стали замечать недостатки, предъявлять претензии, считать, кто чего не доделал. От усталости ссоры вспыхивали по любому поводу. Папа опять пропадал в общаге, приходил поздно, и ругань разгоралась с новой силой.
Но вот госэкзамены сданы, дипломы получены, папа устроился на работу. Безденежье и бессонные ночи остались в прошлом. Меня отдали в садик, мама тоже вышла на работу. И тут я начала болеть. Больничные сыпались один за другим. Бабушка с дедушкой ещё работали — помочь не могли. Жизнь подкидывала новые испытания. Папа задерживался на работе всё чаще…
Однажды он пришёл поздно, и мама устроила скандал.
— Всё, хватит! — крикнул папа. — Так больше не могу. Наш брак был ошибкой. Я люблю другую.
Без лишних слов собрал вещи и ушёл.
Я этого, конечно, не помню. Что-то рассказала бабушка, что-то додумала сама, когда подросла.
Не каждая молодая семья выдерживает быт. После ухода папы мама словно подменилась. Рыдала, а злость вымещала на мне.
Если я проливала чай или роняла печенье, мама кричала, что я «безрукая, вся в отца». Я решила, что он ушёл из-за меня — потому что я плохая. И долго в это верила. Так и выросла с чувством вины.
— Все дети как дети, а ты — грязнуля, везде наследишь! — ворчала мама. — Криворукая. Вся в отца.
Мне казалось, один мой вид её раздражает. Наверное, так и было — бабушка часто говорила, что я вылитый папа. Ну вот, уродилась…
Я жила с одной мыслью: не расстраивать маму. Четвёрка в дневнике была трагедией. Я из кожи вон лезла, чтобы угодить, но это было невозможно.
Почерк у меня был так себе.
— Что за каракули? Курица лапой ровнее пишет! — морщилась мама. — У отца тоже разобрать ничего нельзя было.
Я сидела вечерами, выводя буквы, вместо игр. И ведь выправила почерк! Но мама даже не заметила.
Потом она снова вышла замуж. Стало легче — она перестала на меня обращать внимание. Дядя Вова часто заходил ко мне, играл, помогал с уроками, пока мама не звала его к себе.
Однажды он спросил: «Хочешь братика или сестрёнку?» Я не хотела никого. Хотела, чтобы любили меня. Но сказала: «Братика». Дядя Вова улыбнулся и погладил по голове. Мама так никогда не делала. Сердце сжалось от этой простой ласки.
Те несколько дней, пока мама была в роддоме, стали самыми счастливыми. Мы жили вдвоём с дядей Вовой. Ни криков, ни ссор. Я стала звать его папой. А потом мама вернулась с маленьким свёртком — и всё изменилось.
Брат был крошечным, орал без остановки. Как же я его возненавидела! Теперь и папа забыл про меня. Но время шло. Брат подрос и ковылял за мной на кривых ножках. Это не радовало. Стоило ему упасть — мама тут же винила меня.
Вся любовь доставалась ему. Мама взахлёб рассказывала о его «достижениях», забывая про меня. Только папа интересовался моими успехами. Наверное, тогда впервые подумала: «Если его не будет, папа будет любить только меня». Даже не мысль — смутное, неосознанное желание.
Когда я закончила третий класс, а брату стукнуло триНо сейчас, глядя на его добрые глаза и улыбку, я понимаю — никакие подарки не сравнятся с тем, что у меня есть брат, который любит меня просто так.