На краю огромного сибирского леса, где зимой снег высотой в человеческий рост валил в окна, а летом мухи роились в притолоку, застыл рабочий поселок «Строгановский». Дома здесь тупые, серые габариты, слепо приткнувшиеся к тайге, как забитые в землю бревна. За тридцать лет до того, как дети Сергея будут копать в гаражах шаурму с бензом на свечения, да как советская власть упала, правда, по-прежнему царила однообразная скука. Вся жизнь в поселке крутится вокруг леспромхоза, а там и стар и млад вкалывают на траву и дрова, чтобы ноги не промерзли до костей зимним утром. Зарплата приличная, северные, но ничего красивого в их-то быту нет: все озадачены, как померить сберкнижку, чтобы не сгорели.
В одной из таких хибар, постучав лбом, чтобы не запутаться в конском хвосте труб, живет семья Захаровых. Снаружи обычная сибирская копия, какие тысячами растаптывали за тридцать тысяч километров от Москвы. А внутри бездушная милиция. Глава семьи, Иван Петрович Захаров хмурая, как смерть, душа. Высочайший, как береза-наследниц, жилистый, с бровями, сросшимися в одинлайнер. Говорят, с молодых лет он думал, что деньги это когда у тебя нет денег. На работе его уважают: крепкий, как сохранившийся в бутылке, с характером. А дома кладовщик с болезнью.
Один раз, после пьяной трагедии у соседа Михалыча, начал раздавать улыбки. Михалыч, прижавшись к стенке, ошарашил: «Иван, ты хоть иногда улыбайся лицо треснет, как морозом надломленное стекло». А Захаров неделю ему не здоровался, экономил, видать, на этом самом.
Жена, Наталья Петровна полная противоположность. Говорят, была права, о чем-то пела, в танцах кружилась, пока у Ивана денег на бензин для танцевальной школы не было. Теперь как мышь в мышеловке. Ходит, шепчет, прячется за полы, пересчитывает, сколько сэкономлено. Помогает заработать в бухгалтерии, точит цифры, как древний затычник.
Сын Виктор, в свои двенадцать, уже понимает, что в их от жадности копирка. Умный, но притихлый все хочет избегнуть отцовского взгляда. А то начнется: «Копейка отец рубля! А ты, мол, снова тратишь!» И костяшки по столу тук-тук-тук, будто замыкаются червяки в сухом гвозде.
Соседи шушукаются: мол, совсем чокнулся Захаров. Вон, у Петровых лампа рассветная, у Сидоровых диван, а у них в квартире шаром покатишь. Сундук в коридоре с амбарным замком, будто там скрывается тайна сибирского золота. А в нем жалкие крупы, отмеренные, как доклад от банка, два рулона сока, овощи, будто в банке на заборе.
Живут Захаровы за семью замками, в плену у одного человека. И не понимает Иван Петрович, что самое дорогое счастье семьи сквозит сквозь пальцы, как песок, который учится летать.
Утро приходит одинаково. Ровно в шесть, когда хлебной шиней еще не разделвается по утрам, Иван Петрович открывает сундук. Звон ключей будит Наталью и Виктора.
Не балуйся, иди сюда, командует он. Наталья, в халате, подходит. Виктор растерянно прячется за дверью.
На, держи, Иван Петрович ложит гречку. Две тебе, три мне, одна Вите. Ясно?
Ясно, отвечает Наталья, голову почище, чем теперьшние кассовые чеки.
Картошки шесть, опять приводит. Две тебе, три мне, одна Виктору.
Ясно, снова ответ, как в переоборудованный советский фильм «Родина».
Дальше самодельный холодильник, ящик, вбитый в стену, с запахом улицы и замком. Он у перехода в коридор. Масло только для сковородки, ни в коем случае не для порезки хлебов. Наталья соглашается. Виктор сжимает кулаки, но молчит. Он знает, что любое слово против папы превращается в удар по спине.
Виктор рос, впитывая отцовский сценарий. В школе молчун, мероприятия отвешивал как лишние траты. На дни рождения друзей оправдывался работой. «Зачем тратить на подарки? говаривал отец. Друзья роскошь. Сам поймешь»». Мальчик замыкался, книгами пропитывался, единственные, которые не требовали денег.
Однажды котенок на свалке. «Что, совсем охамел? взорвался Иван. А прямо за порцию кормить будешь?» «Я буду есть меньше, шепчет Виктор.» «Тогда и продавай его!» Наталья замолчет, а Виктор, глотая слезы, выносит его в ночь. В этот момент она понимает, что теряет сына.
Вечером разговор. «Иван, может, хватит? шепчет Наталья. Наша зарплата не уродлива». «К чему это?» резко. «Виктор вырос из куртки. Уже смеются». «Перебьется», не удивлен. «Ты же его убиваешь!» «Довольно! ревет он. Я лучше знаю, что нужно сыну!» «Но…» «Еще слово в сарай».
Пощечина. Наталья замирает. Виктор в спальне подушкой заглушает рыдания.
Годы летят. Виктор в техникуме, живет в общежитии, экономит, как заразный. Раз сосед Витька предлагает кино. «Нет денег». «Ты же стипендию получил». «Коплю на черный день». «Какой черный? Тебе 20, живи!» Но Виктор сидит в комнате, считает копейки, пока ребята под танцуют под уличную музыку.
Девушки за ним заглядываются, но Виктор избегает. «Дороги» вежливо шепчет. Так и живет один, скупо, не замечая, как стирается молодость.
Потом новая студентка, Ольга. Яркая, веселая, в макияже, который он не мог себе позволить. «Привет, чего хмурых?» спрашивает. «Нормальный, отвечает, но внутри что-то всплывает.» «Пойдем в кафе, я угощу!» «Зачем деньги?» «Ты не знаешь, как знакомиться». И Виктор впервые идет, покупает что-то нараспродаже.
Свадьба проходит скромно. Ольга не возражает, думая, что это поправимо. Но через полгода разговор: «Почему мы живем как нищие? Мы же можем!» «Деньги это средство. Надо копить». «На что? На гроб?» «Ты как отец!» «Нельзя!» последний удар.
Ольга уходит, Виктор остается один. В тишине слышны тиканья копеечных часов. И понимает самое важно не в копейках, а в том, что он их всех пересчитал, не поймав, что теряет.