Шрамы и дружба: история несломленной души
Мы сидим с Лизой на её балконе в новостройке на окраине Екатеринбурга. Отец с бабушкой переехали сюда четыре года назад. Её папа работает юристом в строительной компании, которая возводила этот дом. Квартиру выбрали специально с большим балконом для Лизы – её страсть требовала простора. Отец мог себе это позволить. Балкон утеплён: тёплые полы, батареи, стены отделаны фактурной плиткой, приятной на ощупь. Лиза помешана на комнатных растениях и аквариумных рыбках. В квартире пять аквариумов – в каждой комнате и здесь, на балконе.
Этот аквариум – угловой, с мягкой подсветкой и сложной системой фильтрации, в которой я ничего не понимаю, а Лиза могла рассказывать часами. Внутри – керамический замок с башенками. Рыбки выплывают из его окон, словно стражи подводного царства. Четыре золотистые рыбки, названия которых я вечно забываю, и один сомик, которого Лиза зовёт парчовым птериком. Он – санитар аквариума, чистильщик.
Лиза знает о своих рыбках всё. Она активна на форумах аквариумистов, пишет статьи для профильных сайтов, её там уважают. С той же страстью она ухаживает за растениями. После переезда её комната превратилась в настоящие джунгли. На балконе вьётся хмель, висят горшки с фиалками, стоят миниатюрные ёлочки и бонсай.
Мы сидим в этом зелёном уголке, глядя через огромное окно на реку Исеть, крыши домов и парк вдалеке. Справа гудит трасса, ведущая в Первоуральск. Лиза вспоминает, как ездила с отцом за грибами. Забрались в такую глушь, куда пролез только их внедорожник. Набрали полные корзины, потом три дня с бабушкой солили и сушили.
— Жалко, папа теперь почти не бывает дома. Работает даже в выходные. Погода отличная, а скоро дожди начнутся, и никуда не выбраться. Оль, давай ещё раз попробуем сфоткаться? – Лиза смотрит на меня умоляюще.
Я вздыхаю. Идём в её комнату – такую же зелёную и уютную, как балкон. Лиза садится перед самодельным белым фоном. Я делаю несколько кадров, потом пытаемся их обработать на ноутбуке. Ей нужны фото для документов, но ничего не выходит.
Либо я плохой фотограф, либо дело в другом.
— Лиз, хватит переживать. Внизу фотостудия, сейчас схожу, договорюсь.
Лиза неохотно соглашается. Она забирается в кресло на балконе, кутается в плед и отворачивается к окну.
Я хватаю ключи и бегу вниз. Фотограф – молодой парень, скучает за стойкой. Объясняю, что нужно фото на документы, но сниматься будем дома, на 15-м этаже.
— Это будет стоить…
— Нам неважно, сколько. Фото нужны срочно.
Поднимаемся. Парень замирает перед аквариумом, разглядывая рыбок. Я мяюсь.
— Понимаете… Постарайтесь не акцентировать… У девушки лицо сильно пострадало, поэтому она не пришла в студию. Пожалуйста.
— Да без проблем. Клиент платит, остальное не моё дело.
Я зову Лизу. Она выходит, закутанная в плед, словно в кокон, молча садится перед фоном. Фотограф настраивает камеру, украдкой поглядывает на неё.
— Готово. Снимайте плед.
Лиза медленно опускает ткань, выпрямляется. Лицо фотографа бледнеет, в глазах – шок.
— Боже… – вырывается у него.
— Снимайте, – глухо говорит Лиза.
Он быстро делает кадры, и я провожаю его к двери.
— Сестра?
— Нет, лучшая подруга. Она невероятно сильная…
— Верю. Но в следующий раз предупреждай заранее.
— Я предупреждала…
— Да, но когда увидел… Сколько она такая?
— Двадцать два года.
— Жуть… Бедная девочка.
Я протягиваю деньги. Он отмахивается:
— Через час приходи, снимки будут.
Возвращаюсь к Лизе. Она снова на балконе, в пледе, плечи дрожат – плачет. Я обнимаю её, глажу по волосам, покачиваю, как маленькую.
— Ничего, Лиз. Всё проходит, и это пройдёт. Смотри, листья в парке уже жёлтые. Хочешь, сбегаю за твоими любимыми кленовыми? Или за мороженым? Устроим праздник?
— Мороженое в холодильнике, Оль. Ешь… Мне не хочется.
Десять лет назад я шла по знакомому коридору больницы в Екатеринбурге. Медсёстры, врачи, санитарки улыбались мне, я здоровалась со всеми.
На посту дежурила пожилая медсестра:
— Оля, сколько дома была? Месяца три? Опять на штопку?
— Да, Нина Ивановна. Надеюсь, в последний раз.
— Посмотрим, куда тебя определить… Первое отделение на ремонте, у нас тесно. Даже в детской кроватки уплотнили.
Я заглянула в детскую. Десять кроваток вместо шести, все заняты.
— Есть место в 12-й. Пойдёшь?
— Полубокс? Конечно!
Нина Ивановна вздохнула, криво улыбнулась.
— Пошли. Там девочка, Лиза Соколова. Ваши ровесницы. Только… к ней привыкнуть надо. Она тоже обгорела. Сильно.
— Подумаешь, обгорела. Видали и не такое.
12-я палата – почти люкс. Душ, туалет, холодильник, две кровати. Можно даже телевизор поставить.
Я вошла. Моя кровать у двери была свободна. У окна сидела фигурка, укутанная в одеяло с головой. Медсестра включила свет, помогла разобрать вещи. Девочка молчала, глядя из-под одеяла. Видны были только глаза.
— Лизонька, это Оля. Она добрая, вылезай.
Медсестра оттянула одеяло. Я замерла. У Лизы не было лица. Ни волос, ни ушей, вместо носа – дырочки, губ почти не видно. Шею держал поролоновый воротник. Щёк не было – сплошные рубцы, как у меня на спине и ногах. Но мои шрамы скрывала одежда. А её…
Её глаза – огромные, тёмно-карие – казались чужими на этом лице.
Я собралась, подошла и сказала:
— Привет, рада познакомиться. Будем дружить?
Голос Лизы был глухим, слова неразборчивыми. Привыкнуть было непросто. Но она поражала: знала английский, писала детские рассказы, разбиралась в искусстве.
К вечеру я почти не замечала её лица. Пять лет в больницах научили меня многомуМы сидели в тишине, слушая, как за окном шумит ветер, и понимали, что ничто не может разлучить нас — ни шрамы, ни боль, ни чьи-то взгляды.