**Чужой, но самый родной**
Прасковья Фёдоровна, да что вы говорите?! Так нельзя! голос Григория Васильевича дрожал от волнения. Я вам ведь не родной!
А кто мне родной? резко выпрямилась женщина, сжимая больничную справку. Сын, который звонит раз в год из Москвы? Или внучка, забывшая про бабушку? А ты вот уже третий год каждый день заходишь, лекарства приносишь, продукты покупаешь, когда у меня копейки не остаётся!
Григорий Васильевич неловко мялся в прихожей. Высокий, сутулый мужчина за шестьдесят, с седой бородкой и добрыми, усталыми глазами. Пришёл, как всегда, спросить, не нужно ли чего, а тут такое…
Да ведь квартиру нельзя на меня оформлять! Что люди подумают? нервно теребил он свою потрёпанную шапку.
А мне плевать, что они думают! Прасковья Фёдоровна прошла в комнату и опустилась в кресло у окна. Садись, чего стоишь, как пень.
Григорий робко присел на край дивана. За окном моросил осенний дождь, по стёклам стекали капли, и от этого в комнате казалось особенно уютно. На подоконнике цвели фиалки он сам принёс их весной, сказал, что у него не приживаются, а здесь, глядишь, порадуют хозяйку.
Слушай, Прасковья Фёдоровна сложила руки на коленях. Вчера у врача была. Сердце барахлит, давление прыгает. Говорит, в любой момент может… ну, ты понял.
Бросьте так говорить! испугался Григорий. Вы ещё поживёте, я помогу, как всегда. Лекарства нынче хорошие…
Гриша, тихо позвала женщина, и он вздрогнул. Она редко называла его по имени. Ты понимаешь, о чём я? Страшно умирать одной. А с тобой не так боязно.
Познакомились они три года назад в очереди в поликлинике. Прасковья Фёдоровна стояла с направлением к кардиологу, держалась за грудь, дышала тяжело. А он сидел рядом, ждал своей очереди. Увидел, что ей плохо, подал воды.
Спасибо, родной, прошептала тогда Прасковья. Добрый ты человек.
Потом оказалось, что живут в соседних домах. Григорий стал заходить, спрашивать про здоровье. Сперва изредка, потом чаще. Она варила ему щи, он чинил сломанные вещи. Так и привязались друг к другу.
У Григория Васильевича своя история была. Жена умерла пять лет назад от болезни, дети не родились. Остался один в пустой квартире, где каждая вещь напоминала о прошлом. Работал слесарем на заводе, пенсия маленькая, жил тихо, незаметно.
А у Прасковьи Фёдоровны сын Степан уехал в Москву после института, устроился там, женился, детей завёл. Поначалу приезжал, потом всё реже. Звонил по праздникам, спрашивал о здоровье, обещал приехать, но не приезжал.
Занят он ужасно, оправдывала сына Прасковья перед соседками. Работа ответственная, дети маленькие…
На самом деле сын просто забыл. Не со зла жизнь закрутила, дела, и мать стала где-то на краю сознания. Есть она, живёт, ладно.
Внучка Катюша изредка фотографии присылала. Красивая девочка, но чужая. Бабушку почти не помнила.
Гриша, а ты детей хотел? спросила как-то вечером Прасковья, когда они пили чай с пирогом.
Хотел, он помешал сахар в стакане. Да не вышло. Жена, царствие ей небесное, всё лечилась. Потом поздно уж стало. Говорила мне: «Женись на другой». А я как мог? Она у меня одна была.
Прасковья потянулась через стол, накрыла его руку своей.
Хороший ты человек, Гриша. Нынче таких мало.
Он покраснел.
Да чего хорошего… Обычный.
Нет, не обычный. Обычные равнодушные. А ты за всех переживаешь.
Правда была в этом. Григорий не мог пройти мимо чужой беды. Во всём доме знали: если что-то случилось звать Григория Васильевича. У бабушки Марфы с первого этажа кран потек он чинил. У молодой матери сломался замок он новый вставил. Старушка в больницу попала он за её котом ухаживал.
Ты за всех в ответе, говорила Прасковья. Устанешь ведь.
А как иначе? удивлялся он. Людям плохо.
Соседи уважали его, но посмеивались: слишком добрый, прямо юродивый. А Прасковья понимала таких людей мало, их надо беречь.
Она и сама была непростая. Всю жизнь в библиотеке работала, книжки читала, думала. Муж умер рано, сына одна растила, всю душу в него вложила. А он вырос и улетел. Обычная история, да от этого не легче.
Знаешь, что больнее всего? призналась она однажды. Не то, что уехал. А то, что стал чужим. Звонит, а в голосе вежливость пустая. Как с чужой тёткой говорит.
Может, не умеет по-другому? осторожно предположил Григорий. Мужчины мы неловкие в этом.
Нет, Гриша. Он умеет. Просто не хочет. Жена у него московская, родители важные. А тут мать из глубинки. Стыдно, наверное.
Дурак он тогда, неожиданно резко сказал Григорий. Простите, но дурак. Такую мать стыдиться…
Прасковья удивилась. Григорий редко кого осуждал, всегда оправдывал.
Не сердись, смутился он. Просто не понимаю. Мать у человека одна. Как можно от неё отворачиваться?
Мы с тобой, Гриша, другого времени люди. У нас семья святое.
Теперь они снова сидели в комнате, и Прасковья опять завела разговор о квартире. Григорий мял шапку в руках, не зная, что сказать.
Послушай, продолжала она. Сыну квартира не нужна продаст и всё. А ты тут жил бы, цветы поливал, может, ещё кому помог. Ты ведь такой не сможешь мимо чужой беды пройти.
Прасковья Фёдоровна… тяжело вздохнул он. Я понимаю, вы от души… Но что люди скажут? Решат, я из корысти к вам ходил.
А ты из корысти ходил?
Да что вы! Просто… одиноко было. А с вами тепло.
Вот и мне с тобой тепло. И страшно без тебя. Понимаешь?
Зазвонил телефон. Прасковья поднялась, взяла трубку.
Алло? Стёпушка? лицо её сразу смяОни стояли у окна, молча смотрели на расчищающееся небо, и сердце Григория сжалось от странной смеси горя и благодарности ведь теперь у него появился родной человек, потерять которого было страшнее, чем умереть одному.