Серая мышь
Алевтина выглянула в окно. На детской площадке резвились малыши. Их матери стояли неподалёку, переговариваясь и украдкой поглядывая на детей. Лавка у подъезда была припорошена снегом.
Алевтина натянула чёрные сапоги, коричневое пальто, надвинула на голову вязаную шапку, схватила кожаную сумку и вышла из квартиры. На секунду замерла, прислушиваясь, не идёт ли кто по лестнице, затем щёлкнула замком и спустилась вниз.
Со стороны её можно было принять за старушку. Лишь вблизи становилось ясно, что женщине лет пятьдесят, а то и меньше. Лицо бледное, невыразительное, с узкими глазами и тонкими губами. Взглянешь — и тут же забудешь.
Она поселилась в этом доме лет двадцать пять назад. Ни с кем не общалась, всех сторонилась. Сначала, как водится, соседи заглядывали — то соль попросить, то спичек. Алевтина либо открывала дверь на цепочке, либо вовсе не отвечала, бурча, что у неё ничего нет, и тут же захлопывала замок. Вскоре к ней перестали стучаться.
Никто не видел, чтобы к ней приходили гости. Казалось, она на свете одна, потому и была такой нелюдимой.
Родственники у неё, конечно, были. В глухом провинциальном городке жила младшая сестра с семьёй. Но Алевтина с ними не зналась. Может, потому, что вся красота досталась сестре. Кто знает?
Чужие в её квартиру заходили редко — разве что сантехник или инспектор газовой службы. Алевтина всегда требовала удостоверение, изучала его дотошно, а порой даже звонила в контору, чтобы проверить, не мошенник ли перед ней.
Вреда никому не причиняла. Не сплетничала, не грубила, да и разговаривать с людьми не стремилась. Поздоровается — и мимо, опустив глаза.
За глаза её звали «синим чулком», «серой мышью» или «старой девой». Работала она бухгалтером в какой-то конторе, десятилетиями сидела за одним столом, складывая цифры с каменным лицом, но работу делала чётко, за что начальство её терпело. Одевалась строго — тёмное платье, волосы, затянутые в тугой пучок.
Лет в тридцать ей захотелось ребёнка. Для себя. Тогда-то в её жизни и появился единственный мужчина — шофёр Виктор. Заходил иногда. Она покупала ему рубашки, которые он оставлял у неё — женатый был.
То ли супруга прознала про его шашни с бухгалтершей, то ли кто-то из «доброжелателей» наябедничал, но через пару месяцев Виктор уволился и пропал. А Алевтина так и не забеременела. Это была её единственная любовь.
Она быстро успокоилась, решив, что так даже лучше. Одной растить ребёнка тяжело, да и неизвестно, каким он вырастет. Девочку же не хотела вовсе — зачем плодить таких же некрасивых и одиноких, как она сама?
Как-то набрала в магазине полный пакет продуктов. К ней подошёл мужчина, предложил помочь донести.
— Сама справлюсь, — отрезала Алевтина, бросив на него такой взгляд, что тот сразу отступил.
«Ишь, доброхот! Поможет, а потом по голове стукнет да кошелёк выхватит. Не на такую напал», — думала она по дороге домой.
Обмануть её было невозможно. Считала в уме мгновенно, будто в голове калькулятор встроен. Кассирша пробивает чек — а она уже видит, на сколько её обвесили. Не кричала, не ругалась, просто смотрела ледяным взглядом. Та смущённо пересчитывала, возвращала сдачу.
Однажды утром, перед самым Новым годом, в её двери раздался робкий звонок. Алевтина выждала, прислушалась. Звонок повторился. Она подошла к двери, глянула в глазок. На лестнице стояла женщина — вылитая её сестра.
— Кто там? — спросила Алевтина, и сердце почему-то заколотилось.
— Тётя Аля, это я, Катя, ваша племянница, — донёсся из-за двери приглушённый голос.
— Племянница? Чего тебе? — недоверчиво переспросила она.
«Как нашла-то? И зачем?» — мелькнуло в голове. Потом вспомнила: давно, когда только переехала, ездила к сестре похвастаться новой квартирой. Видимо, тогда и оставила адрес. Никто за эти годы не беспокоил. О племяннице даже не подозревала. Значит, сестра вышла замуж, родила. От этой мысли губы Алевтины криво задрожали.
Больше она туда не ездила. Нечем было хвастаться.
— Тётя Аля, мне надо с вами поговорить, откройте, — снова раздался голос.
То ли дрожь в её голосе, то ли любопытство взяло верх, но Алевтина нарушила своё правило и открыла дверь.
— Ну, зачем приехала? — спросила она с порога, разглядывая девушку.
Та была вылитая сестра — чуть выше ростом, с миловидным лицом и такими же серыми глазами, только не холодными, а тёплыми. Тёмные кудри выбивались из-под шапки.
Девушка ждала приглашения войти. Не дождавшись, торопливо заговорила:
— Тётя, мне не к кому больше обратиться. Мой сын тяжело болен. Возили в Москву, к профессору. Нужна срочная операция… — Она замолчала, ожидая реакции, но Алевтина молчала. — Денег нужно много. Я везде просила, но… Мама сказала, только вы можете помочь. Вот я и приехала. — Голос её дрогнул. — Вы бы его видели… — Она закрыла лицо руками, всхлипнула.
Что-то дрогнуло в душе Алевтины. Она представила, что это её ребёнок болеет, что это она стоит и умоляет о помощи. Сердце сжалось — и от жалости к племяннице, и к себе, и к мальчику, о котором не знала до сегодня.
— Заходи, — сказала Алевтина, пропуская Катю в прихожую и бросая взгляд на её мокрые сапоги.
— Подожди тут. — Она скрылась в глубине квартиры.
Раздеваться Катя не решилась. Так и стояла в пальто, озираясь. Потом заглянула в комнату.
Такой чистоты и порядка она не видела даже в журналах — всё блестело, дорогая мебель, идеальная гармония. Страшно было дышать, не то что двигаться.
Катя села на краешек табуретки. Мама предупреждала: «Тётя Аля странная, вряд ли поможет». Но выбора не было. «Наверное, откажет», — с тоской подумала она.
— У вас так красиво… — не удержалась КаАлевтина молча протянула свёрток с деньгами, отвернулась к окну и вдруг осознала, что впервые за долгие годы не чувствует одиночества.