Любовь запретов не ведает.
Знаешь, родная, как водится: не всякая Марья питерская, не всякий Иван медальный. Святости на земле грешной кот наплакал. Не суди, а загляни в глубь души. Этакой ли примерной женой была ты своему Ивану? Бабушка прищурилась, словно знала ответ заранее.
Боженька, Иван ушёл к моей подруге! Где же справедливость? Молчать мне? волнованье душило меня.
Молчи не молчи, а мчаться на работу к Ивану с жалобами на бабника-мужа дурная затея. Только осрамишься. Знавали мы таких… Обесчещенные жены в профкомах слёзы лили, соплями шмыгали. Любовь же указам не подвластна. Не поможет, дитятко. Смирись. Время всё расставит по местам, бабушка была непоколебима.
Весть о муже-предателе и подруге-змее её ничуть не взволновала. Будто дело житейское.
«Смирись» легко сказать! Подруга Алевтина стерва подколотная, оказывается. Мужа схоронила за моим принялась. Не дождётся! Не отдам!
Замечала я прежде, Иван-то мой на Алевтину засматривался. Как-то компанией в баню парились. Так он глаза от неё не мог отвести, кот возле сметаны. Обгладывал взглядом её тело, простынёй укутанное. Я тогда значения не придала этим знакам.
Алевтина, бесспорно, была женщиной видной кроткой, душевной. Но ведь мы с Иваном шестнадцать лет прожили! Сын наш, Матвей, подрастает. Была уверена семья моя нерушима!
Дет с Алевтиной и Геннадием Бог не дал. Знаю, Алевтина плакала потихоньку. Геннадий же молчал угрюмо. Дружба семьями у нас водилась: на шашлыки, отдыхать вместе ездили. Веселье не покидало нас. Но, видно, всему черед. Беда подкралась тихо, да и ощерилась.
Света, Гену «скорая» с инфарктом забрала! Господи, твердила я ему:
Давай дитятко из приюта возьмём! Нет, молчал да каменел. Что ж теперь не ведаю, выдюжит ли? Алевтина рыдала взахлёб.
Успокойся, Алёна! Всё образумится! Крепкий же Геннадий у тебя, искренне старалась я успокоить.
Ох, Светлана! Как без него?… Он был мне солнышком во окошке. И поддержит, и душу согреет. Одна теперь что? всхлипывала подруга.
Опережать события, Алёна, не след! Соберись. Причёска, маникюр улыбнуться и к мужу в палату! Геннадий пусть любуется так и выздоровеет быстрее…
В тот раз обошлось. Геннадия подняли. Жизнь вернулась в колею.
Вскоре Геннадий с Алевтиной удочерили трёхлетнюю Олиньку. Семья ликовала.
Теперь хоть помирай не страшно! вдруг молвил Геннадий за праздничным столом.
Что ты? Теперь-то и жить надо, доченьку растить! опешили мы.
К тому и речь: не зря жил. Хоть одну душеньку детскую согрел. На жену надеюсь Алевтина управится. Если что пусть замуж выходит… Глаза Геннадия хранили неизбывную горечь.
Полно, Гена! Выпьем лучше за семейное счастье наше! провозгласил тост мой Иван.
На том и позабыли его странные речи. Не надолго
Смерть стучится в каждую дверь. Геннадий не уберёгся. Второй удар обширный жизни шанса не оставил. Вечным сном спит.
Осталась Алевтина с дочерью неродной. Погоревала по мужу, одела траур, но вскорости ожила. Тридцать ей было. Преобразилась: блондинка разом стала жгучей брюнеткой, обновила гардероб. Улыбка радостная на лице. Мы собирались по праздникам.
Иван мой теперь встреч с Алевтиной словно жаждал. При ней острил неуклюже, заискивал перед вдовой молодой. А дочку её на руках носил.
Я эти поползновения мужа не замечала. Думалось поддержать хочет подругу в беде. Ан поди ж ты…
Пригласила Алевтина нас с мужем на именины Оли. Десять стукнуло.
За столом смеялись, желали стати дивной девицей.
Папа, ну когда ж ты к нам насовсем переберёшься? Оля шептала это …Ивану.
Иван девочку в щёчку чмокнул, прошептал:
Скоро, ласточка, скоро
Я виду не подала. Устраивать ль скандал на глазах ребён
Прошел год, и однажды теплым вечером, глядя на закат из окна кухни, я вдруг тихо улыбнулась слезы наконец сменились благодатным дождем умиротворения, когда душа сама просила лишь одного: мира и тишины.
