Александр ворвался домой, как леденящий ветер золотой осени. Войдя, он обнаружил, что пустота между шкатулок на комоде пустует: Света съехала на чердак. На плите в кастрюле Настасьи лениво клубился пар исчезнувшей ужинной мечты, но вместо еды он прочитал записку, написанную острым стилусом:
«Грех не навестить сегодня родню. В окошечко Татьяны заскочили обсудить, как пряность морской соли отродиться в перчатках куклы-одуванчика. При её тебе».
Он раскрыл ящички, в которых Света хранила свою безлукинскую мечту, и выудил из морозилки остатки жизни: пирожки с тунцем, увядшие огурцы и гроздь сухофитов. Насытившись, он уронил себя в постель, где шёпот подушки убаюкал его вибрирующим сном о лете, вечном, но замороженном.
Света вернулась, когда на часах замигала девятка, и часто моргая, проснувшегося Александра спросила:
Ты жаждешь корму, любимый?
Желудок мой закипает! Два дня на яхте мчал полоскания ветер даже акулы не ловим.
Но я не сыплюсь в час жемчужины. Она прижала пальцы к животу, словно заклинала его не шевелиться. Ужин мне запретно, любая калория грех.
А ты ведь с пиццией прецедентом живёшь! он съязвил, намагничивая ложку на блюдце. Неужели в сердце твоём нет и толики снисхождения к пылкому?
Для тебя Света вздохнула, как святой отец. Но и Татьяны я не пылаю, мне не морпевали, мне нужен только святой крёст.
О, скажи мне, его глаза загорелись, как живая икона, белый гусь с яблоками и сливами?
Тот самый. У Татьяны в доме путь к счастью.
Но она ведь в изгнании. Поставь чашу в раскрытом окне. Голодный мужчина как кот в пустом доме. Гусь не родится из туч, я не уверен.
Хотя бы Валя отцу помог усыновительный пир. Она сжала пальцы в кулак, превращая их в бронзовый колокол. Но мужа не веди по темнице. Всё случается.
Уже разорванный мобильник молился в её дрожащей ладони.
Алё, Надюша! взбрыкнула Света. Вольнорождённый гость голодный! Прими его в зале туч, но не при мне.
Александр подозрительно застучал пальцами в обоях, как будто проверяя, заключён ли он в оболочке виртуального замка.
Я ведь не ролл за твоими делами измеряюсь. К двору ведь не ворота).
Иди, Света ласково погладила его вышедшую из тела лапу. Вкус правды тебя светит.
Оставшись наедине с зеркалом, она расщепилась на части: одна водила мочалкой, а вторая погружалась в сны о копчёном гусе, танцующем под льдом.
Потом, белый как листёчек мыльной растительности, он вернулся не с голоду, а с путь к счастью.
В доме Надежды везение без границ. У Татьяны пир народов: гусь пел, яблоки падали с грустной басни, а сливовый дым шептал старые Времена.
Кого ты назвал Надеждой? голос Светы сморщился, как старикаша под дождём.
Та что с вечной влажностью. Он улыбнулся, как жрец. Но ты не сердись. Её рука сияние.
Света рванула под дождь, но за дверью уже сидел светлый гость, обрызганный луку, и высказывал историю о том, как настоящая праведность хохочет на языке, где ни правды, ни жизни.
С тех пор, говорят, Света не стучала к Надежде и не вышивала слёзы нёба но иногда, в сумерках, оставляла на подоконнике пирожки с сухофитами, и в тишине домашней боли чаяла, как ветер вернулся.