Она уже месяц на грани. Обиженная, злая, одинокая. Замкнулась в себе после того, как её бросил очередной мужчина. А ведь так верила, что на этот раз будет счастье, что всё сложится.
Мне 26, а её зовут Светлана, ей 44. По крови — она моя мать. Но между нами — пропасть. Замуж за моего отца она вышла в девятнадцать. Через год родилась я — «нежеланный ребёнок», как она не раз повторяла. Развелись они почти сразу, и с тех пор отца она именовала не иначе как «бездарем» и «лузером».
Ирония? Этот «лузер» уже двадцать лет счастливо живёт с другой женой. У него свой бизнес, просторный дом в Подмосковье, две квартиры в Москве и дача в Сочи. Именно он подарил мне квартиру на свадьбу, где мы с мужем теперь живём.
Меня растила бабушка — отцова мать. Потом папа забрал меня к себе. И знаете, я никогда не чувствовала себя лишней. Мачеха у меня — золотой человек, для меня она стала настоящей мамой. А вот Светлану я с детства звала по имени. И не просто так.
Мне было девять, когда она взяла меня в Сочи — «отдохнуть, как мать с дочкой». Я тогда спросила: «Мама, можно на море?» В ответ раздался крик на весь отель:
— Никогда не называй меня мамой! Ты меня старишь! Говори Светлана, поняла?
Поняла. И больше с ней никуда не ездила. Её интересовали мужчины, салоны красоты, тусовки. А я оставалась с бабушкой. Потом — с отцом и его новой семьёй. И слава Богу.
У Светланы за эти годы было шестеро мужей. Между ними — бесконечные романы, кутежи, фальшивые улыбки, нарощенные ресницы. Работала в дорогом салоне в центре Москвы. Колола себе всё подряд: ботокс, филлеры, нити, губы — лицо уже не выражало эмоций, а она всё твердила: «Я ещё молода, я ещё могу!»
Последний её «принц» был младше меня на три года. Парень по имени Артём. Худой, с татухами, работал барменом в ночном клубе.
— Дочка, знакомься. Это Артём. Мы поженимся. У нас серьёзные отношения, — объявила она, сияя, как школьница перед выпускным.
Я застыла. Потом тихо проговорила:
— Светлана… я беременна. Ты скоро станешь бабушкой.
Артём засуетился, начал наливать шампанское, кричать «ура!», а мать побледнела. Молча встала, схватила сумку и, хлопнув дверью, исчезла.
Прошла неделя. Она появилась внезапно — в слезах, с искажённым лицом:
— Это из-за тебя! Он меня бросил! Ты всё испортила своим «бабушка»! Я не собираюсь стареть! Мне всего 37! Я ещё хочу жить, а ты меня в гроб загоняешь своими детьми!
Я не верила ушам. Женщина, родившая меня, назвала мою беременность предательством. А затем бросила фразу, которая добила последние остатки чувств:
— У меня нет дочери. И внуков у меня не будет. Забудь меня.
И ушла.
А мы поехали к настоящей семье — к бабушке и дедушке. Они обняли меня, расплакались от счастья. Уже обсуждали, как назовём малыша, кто будет гулять с коляской, кто вязать пинетки. Именно они — моя опора, моя защита, моё настоящее.
А Светлана? Пусть бежит за призрачной молодостью. Но однажды она проснётся в тишине — в пустой квартире, в чужом теле, глядя в зеркало, где нет её настоящего отражения. И тогда, может быть, поймёт, что потеряла на самом деле.