Знаешь, такая история…
**«Бросила мне ребёнка и сбежала. Ах ты… Проспала, старая…»** — Марина простонала, мотая головой.
В раздолбанном автобусе было душно. В распахнутые окна врывался воздух, раскалённый до тридцати градусов, но вместо прохлады он нёс с собой дорожную пыль. Люди дремали, разморившиеся от жары.
Впереди засверкали золотые купола церквушки, вокруг которой ютились деревянные домишки. А за ними уже виднелись крыши пятиэтажек. Народ начал шевелиться, собираться. Самые шустрые уже толпились у дверей, торопясь вырваться на волю из душной жары.
Лишь одна женщина сидела, не шелохнувшись, уставясь в окно. Руки с голубоватыми прожилками лежали на коленях. Волосы, осветлённые и с тёмными корнями, небрежными прядями спадали на бледное лицо. Уголки губ были опущены, веки – в тонких морщинках. Казалось, она либо больна, либо измотана жизнью и не ждёт от неё ничего хорошего.
Автобус, кряхтя, дёрнулся и остановился на маленькой площади у церкви. Народ толпился у дверей, торопясь выйти.
— Женщина, конечная! — крикнул ей лысеющий водитель, выглядывая из кабины.
Она оглянулась. В салоне, кроме неё и шофёра, никого не осталось.
— Приехали, выходим, — повторил он.
Она подняла сумку, встала и направилась к выходу.
— До свидания, — бросила, не оборачиваясь.
Как только она ступила на землю, двери с лязгом захлопнулись. Женщина медленно пошла к домикам. Вдруг из церкви раздался удар колокола, за ним – перезвон. Она замерла, подняла голову к небу, потом развернулась и направилась к храму.
Тропинка к церкви была усыпана цветами. Внутренняя прохлада, пропитанная запахом ладана, обволокла её. Луч заката, прорезав пылинки, лег на деревянный пол.
Стук её каблуков нарушил тишину. Она села на скамью у двери.
— Вам плохо? Воды принести?
Рядом возникла девушка в платке, несмотря на жару. Голубые глаза смотрели с участием.
— Сейчас, — быстро сказала она и исчезла, но вскоре вернулась со стаканом.
— Вот, пейте. Водица из источника – холодная даже в такую жару.
Алевтина взяла стакан. Вода была ледяная, даже зубы свело.
— Если что нужно — спросите, — шелестя длинной юбкой, девушка отошла к свечному ящику.
Женщина допила и подошла к ней.
— Спасибо. Ты здешняя? Знаешь всех?
— Посёлок у нас невелик. А вам кого искать?
— Марину… Барсукову знаешь?
— Это моя бабушка. Но она год как умерла. А вы… кто ей? — Девушка вышла из-за стойки.
— Алевтина… — прошептала женщина.
— Вы ведь Алёна? — Девушка вгляделась в неё. — Я Надя…
***
**Восемнадцать лет назад**
Марина сидела у крыльца, щурясь от солнца.
— Мама…
Она подняла руку козырьком. Перед ней стояла её дочь Алёна, которая сбежала больше года назад. В одной руке у неё был младенец, в другой — спортивная сумка.
— Вернулась… Так и знала, чем кончится. Насовсем или опять убежишь? — буркнула Марина.
Занавеска в соседнем доме дрогнула.
— Идём в дом. Нечего перед людьми позориться, — она поднялась, опершись на колено.
Алёна вошла следом, поставила сумку и осторожно положила ребёнка на кровать.
— Малый или девка? — равнодушно спросила Марина.
— Дочка. Надя.
— Так и знала, — вздохнула та. — Видать, не сладко тебе там пришлось, коли к матери вернулась. А помнишь, как кричала, что ноги твоей здесь больше не будет?
— Мам, давай не сейчас, — Алёна заправила прядь за ухо. — Устала.
— Ладно. Куда спешить? Молоко хоть есть? — Марина посмотрела на плоскую грудь дочери. — Да откуда… Ладно, схожу к Галке, у неё коза.
— У меня смесь с собой.
— Нечего ребёнка химией пичкать! — махнула рукой Марина и вышла.
Когда вернулась с банкой молока, Алёна уже спала рядом с малышкой. Девочка кряхтела, пытаясь вылезти из пелёнок. Марина долго смотрела на них. Когда ребёнок заплакал, она взяла её на руки.
— Ну чего разоралась? Мамка-то твоя спит… — пробормотала она, поменяла памперс, погрела молоко и накормила внучку.
Ночью они ссорились шёпотом. Алёна плакала, просила понять, а Марина выливала на неё все обиды. Уснули под утро.
Разбудил Марину детский плач.
— Алёна! Чего за ребёнком не смотришь?! — крикнула она, но в ответ — тишина.
— Господи… — она осела на кровать. — Сбежала. Сука. Бросила мне ребёнка и сбежала! Ах ты… проспала, старая… — Марина застонала.
Надя замолчала.
— То-то. Криком мать не вернёшь.
Марина поменяла памперс, дала девочке бутылочку с козьим молоком.
— Нравится? Настоящее молоко, не всякая дрянь. И что мне с тобой делать? За что мне такое наказание? — причитала она.
Алёна так и не вернулась. Надя росла с бабушкой. Та кормила, одевала, но не ласкала. Могла и веником отходить.
Когда девочка спрашивала про мать, Марина говорила, что та умерла.
— Нет у тебя ни отца, ни матери. Только я. И скоро помру, останешься одна…
Надя пугалась, прижималась к ней и просила не умирать.
— Молись, чтобы я ещё пожила.
Однажды Марина сожгла фотографии Алёны. Но одна уцелела — потрёпанная, с неясным лицом. Надя прятала её и иногда смотрела.
В девятом классе бабушка хотела отправить её в училище, но Надя пошла в десятый.
— На шее у меня до пенсии сидеть будешь? — ворчала Марина, но сдалась.
Зимой она тяжело заболела. Надя ухаживала за ней, но к весне та поправилась. А осенью у бабушки отнялись ноги. В больницу она не поехала и через месяц умерла.
НадяИ когда Надя однажды вечером сидела на крыльце, глядя на закат, она вдруг поняла, что не держит зла на мать — ведь если бы не её побег, то и этой тихой, светлой грусти в сердце тоже не было бы.