В тот вечер моё сердце едва не выпрыгнуло — не будь зубы стиснуты. Всё началось с телефонного звонка: «Мама, мы с Дашей сейчас заедем. Знакомиться». Голос сына звенел как колокольчик — видно было, что парень решился на что-то важное. Мы с Аркадием Петровичем переглянулись: ну наконец-то наш Ваня остепенился! Хватит по ветру шляться.
Ванька у нас стреляный воробей. С детства упрямый как осёл, но руки золотые. После школы — сразу в армию, а потом бац: «Поеду на Урал, на завод, деньги зарабатывать». Мы с мужем глаза округлили, но не перечили. Уехал — и правда, привозил потом гусятину, мёд, настойки. Рассказывал про тайгу, про народ там крепкий, про жизнь суровую да честную.
И вот — жениться собрался. Мы скатерть беленькую постелили, каравай приготовили, лучшие рубашки надели. Ждём. Дверной звонок. Я открываю — и обомлела.
На пороге — будто снежная баба в тулупе из медвежьей шкуры, а за ней трое ребятишек да мой Ваня. Тулуп сняли — и оттуда появилась худенькая девица с волосами чёрными, как смоль, и глазами острыми, как у сороки. Ваня бух:
— Это Надежда. Моя суженая.
У меня в глазах потемнело. Девка молча кивнула, а детишки тут же уселись на пол, будто у себя дома. Один сапоги снимать начал, второй на подоконник карабкаться, а младшего Надька ловко привязала за ножку кресла верёвкой от халата. Всё это — в тишине, пахнущей хвоей и дымом, словно весь Урал впихнулся в нашу московскую двушку.
За столом я глазам не верила: Надежда руками хватала еду, детям в рты запихивала. Сама вилкой ковыряла, но держала её, как лопату. Говорила отрывисто, будто рубила дрова.
— Это… ваши? — прохрипел Аркадий Петрович, глядя на ребятню под столом.
— Мои, — брякнула Надька, хоть бы глазом моргнула.
Мы с мужем переглянулись. Теперь у нас внуки от неизвестно кого?
— Вань, сынок, где вы встретились? — голос у меня задрожал, как осиновый лист.
— В Челябинске, мам. Она на гармошке играет — заслушаешься! — сын сиял, будто фонарь.
— А жить где будете? — встрял муж.
— В бараке можно, — пожал плечами Ваня.
Тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Выскочили мы с мужем на кухню, смотрим друг на друга — лица белее мела.
— Ну и что будем делать?
— Даже не знаю, — развёл руками Аркадий Петрович.
Вернулись, муж сунул Ване пять тысяч рублей:
Вот, снимите номер. У нас вам не место.
Ваня вздохнул:
— А вы же вечно твердили: «Лишь бы женился, хоть на русалке». Вот вам и русалка.
Ушли. С ребятнёй. С тулупом. С запахом махорки и дешёвого одеколона.
Прошло полчаса. Снова звонок. Открываю — опять они. Но теперь Надька в обычной ветровке, волосы в косу заплетены, глаза смеются.
— Простите нас, — говорит вежливо, совсем другим голосом.
— Я… не понимаю, — прошептала я, прислонившись к косяку.
Ваня засмеялся:
— Мам, ну ты же сама заезженную пластинку крутила: «Женись хоть на лешем!» А я пока не хочу. Это Надя, подруга моя. Из Екатеринбурга. Приехала с племянниками, ночевать негде было. Мы и решили разыграть вас.
Я опустилась на табурет в прихожей. Ноги стали ватными.
— Ванюша, делай что хочешь, но так больше не пугай. У меня же сердце не железное! — выдохнула я.
За столом Надя оказалась душой компании — и пельмени лепила, и анекдоты рассказывала. Детишки смеялись, чавкали. А мы с мужем поняли: да, старики мы. Но шутка у сына вышла — хоть стой, хоть падай.