В глубинке под Псковом разыгралась драма, которая заставила всю деревню задуматься.
— Семён, подъём! Уже светает, пора на смену! — тормошила мужа Татьяна, одной рукой держа подгоревшую чугунную сковородку, а другой — последнюю надежду, что он просто шутит.
— Не пойду. Оставь, Таня. Всё, хватит. Больше не переступлю порога той фабрики, — проворчал Семён, не открывая глаз, и отвернулся к стене.
Жена сначала рассмеялась — ну что за блажь, только с свадьбы Алёнки отошли, пора бы в себя прийти.
— Да брось ерунду! Погуляли, теперь за работу. Дела — по самые уши!
— Я не шучу. Всё. Уволился. Ещё до отпуска заявление подал. Вчера последний день был.
— Ты в своём уме, Сеня?! Да где ты ещё такую работу найдёшь? До пенсии рукой подать! Потерпи, ради бога! — Татьяна побледнела, и сковородка едва не выскользнула из рук.
— Нет сил. Больше не могу. Мы пятерых подняли. Трое сыновей, две дочки. Всех выучили, всем помогли. Теперь хочу отдохнуть. Свое дело сделал.
— Да ты совсем рехнулся, коли думаешь, что дети тебя на руках носить станут! — сдавленно выдохнула жена. — Кто кормить тебя будет? Моя пенсия — гроши. А ты собрался бездельничать?
— Конечно. Они ж родные. Пятеро! Неужто один отец голодать будет?
— Да ты совсем старый дурак! — вспыхнула Татьяна. — У детей свои заботы! Квартиры в ипотеке, внуки в школу ходят. А ты… дармоед! — схватила его за рукав и дёрнула.
Он резко оттолкнул её, и она стукнулась о комод.
— Отстань. Решил — и всё.
Слёзы подступили к глазам Татьяны. Она знала: если муж сказал — не переубедить. Вскочила, накинула платок и побежала к соседке — бабе Мане, к которой шли за советами даже местные милиционеры.
— Ох, баба Маня, беда! Сеня с ума сходит! Бросил работу, говорит, не может больше. Что делать? Как образумить?
— Да чего ты панику разводишь. Он и впрямь устал. Пятерых поднял — не гречку же мешками таскал. Видно, надорвался человек. Дай передохнуть. Поживи с лаской.
— Ласку?! Вот дети приедут — и устроим ему «отдых»! — зло прошипела Татьяна.
Через неделю вся семья собралась. Татьяна накрыла стол, чтобы никто не ушёл голодным. Смеялись, вспоминали, внуки носились по двору. Но когда убрали посуду, воцарилась тягостная тишина.
— Батя, — первым заговорил старший, Игорь, — правда, что уволился?
— Правда, сынок. Решил — хватит.
— Да ты что, отец? — вступил средний, Дмитрий. — До пенсии два шага! Потерпи.
— Я всё решил. Вы — пятеро. Прокормите старика, небось.
Жена за его спиной злорадствовала, а дети заёрзали. Игорь крякнул:
— Ну… у нас сейчас ипотека, машину берём. Не потянем.
— А у нас Верка в художку ходит, репетиторы дорогие, — добавила жена Дмитрия. Он сам молчал.
— А я… ремонт начал. До морозов надо успеть, потом продавать будем. Лишних денег нет, — вздохнул младший, Антон.
Дочки затараторили: у одной мебель в рассрочку, у другой муж на вахте, денег не видно. Татьяна поднялась, будто перед атакой:
— Вот видишь, Сеня? У всех своя ноша. А ты — обуза. Не стыдно? Дети должны помогать, а не тащить тебя. Завтра же ищи работу. Без трудовой — не пущу. Ясно?
Семён встал. Молча. Окинул взглядом детей. Жену.
— Я вас пятерых поднял. А вы одного отца прокормить не в силах… — глухо проговорил и ушёл в спальню.
Наутро он пошёл устраиваться. Взяли. Зарплата — вдвое меньше, но ладно. Татьяна торжествовала — «вразумила». А через три дня он не вернулся.
Поздно ночью постучали в дверь. Из больницы сообщили: Семён умер. Остановилось сердце. На работе стало плохо, не довезли.
Теперь Татьяна живёт одна. Пенсия — копейки. Дети навещают редко. В основном дочки. Сыновья звонят по праздникам.
А в её памяти снова и снова звучат последние слова мужа:
*«Я вас пятерых поднял… а вы одного отца прокормить не в силах…».*
И в этом вся горькая правда.