Вот сижу, вспоминаю, как у нас в деревне было дело…
Коля поставил в сенях у бабы Глаши полные вёдра воды, хотел уже уходить, а она — хвать его за рукав, глазами показывает: заходи, мол. Он вошёл, присел на лавку у порога, ждёт, что скажет.
А Глашка даже слов не тратит — достаёт из печи чугунок, глянет на старые часы, будто напоминает: обеденный час, и наливает ему дымящихся щей с кислой капустой. Туда же — кусок сальца, луковицу, краюху чёрного хлеба с хрустящей горбушкой. Подумала-подумала да и бутылку самогона на стол поставила. Спина у неё согнутая, платок накинут, но в валенках шустро по избе двигается, хоть и жарко.
Коля понизил голос:
— Щи я с радостью, баб Глаш, а вот выпить — нет. Заклялся я, икону целовал, батюшке обещал. После того раза, как напился да Настю свою ревновал, в клубе дебош устроил — сам не пойму, как в милицию не загремел. За сломанные лавки отвалил кругленькую сумму. Мать говорит, у тебя спина болит, вот я и воду принёс. Сейчас поем, дров наколю, а там, глядишь, ещё работу найдешь. Мамка, как увидит, что я к телику прилип, сразу дело выдумывает — с потолка берёт.
Рассмеялся, да поперхнулся щами. Глафира давай его по спине колотить своими кулачками, будто гвозди загоняет. Откашлявшись, Коля снова за ложку взялся, сало с луком уплетает, потом хитро прищуривается:
— Бабуль, а ты как спишь-то? Выпрямляешься или дугой лежишь?
Старушка глянула на него ясными голубыми глазами, улыбнулась вроде бы и махнула рукой — мол, не твоё дело.
— А я вижу, красавицей ты была! — Коля кивнул на старую фотку на стене. — Волосы — густо, брови — две дуги, глаза — как звёзды ночью. Моя Настя тоже — загляденье! Давай перечислю её достоинства, а ты пальцы загибай. Только, боюсь, на всех не хватит: красивая, статная, скромная, добрая, работящая, рукодельница, поёт — заслушаешься, танцует — дух захватывает, не жадная, не замужем, не пьёт, не курит, по вечерам не шляется. Ну что, пальцы-то кончились?
Глафира вся засветилась, грудь трясётся от смеха, а звука нет — только тепло в глазах.
— Эх, глаза у тебя, бабуль, живые, молодые! — восхитился Коля. — Настю-то знаешь?
Глашка плечами пожала — мол, кто их разберёт, хорошие вы или нет.
— Ну да, мы не то что вы, — продолжил он. — Вы родителей слушались, боялись ослушаться. А мы? Чуть что не так — сразу бунт. У нас на всё своя правда. Отец мой теперь со мной советуется, а мать и вовсе за главного считает. Братья по городам разъехались, я младший, вот пока и живу с родителями. Но хочу свадьбу сыграть, детей нарожать. Настя-то у меня — ой-ой-ой! Я ж ветеринар, научно скажу: здоровая, родит сколько захочет. Ну что, пальцев точно не хватило?
Наелся Коля, разморило его от печного жару. У Глафиры, хоть и спина болит, в избе чистота — музей! Особенно кровать бросается в глаза — пуховая перина, подушки горой, кружевной подзор. Коля мечтательно вздохнул:
— Вот бы мне такую на первую брачную ночь! Хотя… может, и не надо — на такой перине сваришься, как рак, и ничего не вспомнишь.
Засмеялся и добавил:
— Настя скоро учёбу закончит, вернётся, и свадьбу гулять будем. Она на фельдшера учится. Представляешь? Я скот лечу, она — людей. Хотя мать отца порой скотиной обзывает. Да мы все, бывает, не лучше. Слыхала, как Витька мотоцикл у Степана угнал да в речку утопил? Ну не скотина? А Петька на сеновале курил — чуть избу не спалил. Тоже молодец!
А самый подлец — это Васька. С Танькой встречался, её обманул, она беременная осталась, а он из города невесту привёз. Танька чуть с ума не сошла, думали, руки на себя наложит. А вчера идёт, улыбается, животиком вперёд, говорит — мальчик будет, Бог дал. Вот думаю: как этот Васька мимо её дома ходить будет, зная, что сын его там растёт? А я Настю никогда не брошу! Смотрю на неё — так и хочется прижать, чтобы в сердце растворилась. Но она строгая, до свадьбы — ни-ни. Свадьба как граница, и тащить её через неё не стану. Фельдшер из неё выйдет отличный, твою спину мигом поправит. Уколы ставит — комар больнее кусает. А я вот думаю: как нам дом от колхоза дадут, буду я по тебе, бабуль, скучать. Жить-то не рядом. Но ничего, всегда приду — и помочь, и поболтать. Что у тебя ещё вкусного есть?
Глафира ловко ухватом достала из печи горшок с гречкой и мясом. Запах такой, что Коля носом завертел. Схватил ложку, да как малый ребёнок застучал по столу. Старушка улыбалась, глаза сияли — рада, что её стряпня понравилась.
— А ты приляг на перину, пока я ем, — подмигнул Коля. — Или она у тебя для красоты? Ничего, мы с Настей как-нибудь её помнём.
Снова поперхнулся, но Глафира не стала бить по спине. Так хотелось ей обнять этого бойкого парня, поблагодарить за то, что не сбежал, а сидел, душу выкладывал. Провела шершавой рукой по его спине, легонько похлопала, поцеловала в макушку.
Коля встал, потянулся:
— Ну как теперь работать с полным брюхом? Тут бы на перине развалиться!
Засмеялся, вышел во двор. Натаскал дров, подмёл сени, в сарай заглянул — проверил поросёнка, поклонился Глафире и домой пошёл.
— Где ты пропадал? — мать встретила. — Настя звонила, а ты всё у Глашки сидишь!
— Да разве от неё уйдёшь? — отмахнулся Коля. — То одно расскажешь, то другое. Мам, а она с рождения немая?
— Нет, сынок, — вздохнула мать.— В войну она девчонкой пела, как соловей, а когда фашисты партизан вешали, запела “Священную войну” — вот они ей язык и отрезали.