Записки в деревенском доме
Стоял морозный вечер, когда Иван поставил ведра с водой у двери избы бабы Василисы. Уже было собрался уходить, но старушка крепко ухватила его за рукав, молча кивнув в сторону стола. Парень скинул валенки, прошелся босыми ногами по теплому полу и присел на лавку у печи.
Василиса, не говоря ни слова, достала из печи чугунок с дымящейся ухой, кинула взгляд на старые ходики и налила ему полную миску. Дополнила трапезу куском сала, луковицей да краюхой черного хлеба. Раздумывая секунду, поставила на стол бутылку самогона. Ее сгорбленная спина, закутанная в пуховой платок, казалась хрупкой, но в валенках она двигалась легко, несмотря на духоту в избе.
Иван понизил голос:
— Уху съем с радостью, а вот пить — нет уж. Давал зарок, баба Василиса, ни капли. Икону целовал, батюшке клятву дал. Помнишь, как я напился да Надю ревновал, в клубе весь вечер громил? Чуть в милицию не загремел. За разбитые лавки пришлось триста рублей выложить. Мать говорит, у тебя спина болит, вот я и за водой пришел. Сейчас поем, дров наколю, потом еще что-нибудь сделаю. Мать у меня — чуть к телевизору присяду, сразу дело находит, будто из воздуха хватает.
Он засмеялся, но тут же поперхнулся ухой. Василиса ловко треснула его по спине, как будто гвоздь вбивала. Иван откашлялся, снова принялся за еду, потом прищурился:
— Бабуль, а ты как спишь? Прямая, как доска, или калачиком?
Старушка взглянула на него ясными глазами, в которых мелькнула усмешка, и махнула рукой — мол, не твое дело.
— А вижу я, красавицей в молодости была! — Иван ткнул пальцем в пожелтевшую фотографию на стене. — Волосы — густые косы, брови — будто крылья, глаза — как звезды зимние. Моя Надя — тоже загляденье! Хочешь, перечислю, какая она? Красивая, стройная, скромная, руки золотые, по дому мастер, голос — как у соловья, ноги в танце — ого! Не пьет, не курит, замуж не спешит. Ну что, бабуль, пальцев хватило?
Василиса засмеялась беззвучно, лишь грудь ее дрожала, а в глазах искрилась радость.
— Глаза-то у тебя, бабуль, живые, молодые! — воскликнул Иван. — Надю-то знаешь?
Старушка развела руками — кто их разберет, молодых.
— Мы, конечно, не то что вы, — вздохнул Иван. — Вас мать пальцем ткнет — вы молчите. А мы? Рот раскроем — и сразу в буйство. Отец мой, если что, всегда со мной советуется. Братья по городам разъехались, я младший, пока не женюсь — с родителями живу. Но скоро! Надя моя — о-о-ой! Я ведь зоотехник, по-научному скажу: здоровая, крепкая, детей нарожает, сколько захочет. Ну что, пальцы кончились?
От сытной еды и печного жара Ивана разморило. В избе у Василисы, несмотря на ее больную спину, было чисто, как в хорошем доме. Особенно бросалась в глаза высокая кровать с пуховыми перинами, горой подушек да кружевным подзором.
— Вот бы и мне такую на свадьбу! — мечтательно протянул Иван. — Хотя, пожалуй, не надо — на такой перине с ума сойти можно, про все дела позабудешь.
Он рассмеялся:
— Надя скоро институт закончит, вернется, и гулять будем! Она на медсестру учится. Представляешь? Я — скот лечу, она — людей. Хотя мать отца иногда скотиной зовет. Да мы все порой не лучше. Слыхала, как Петька у Степана мотоцикл угнал да в озеро пустил? Ну не скотина? А Васька в сарае курил — чуть весь двор не спалил.
Но хуже всех — Мишка. С Катей гулял, обманул, она беременная осталась, а он из города невесту привез. Катя чуть с ума не сошла. А вчера идет, улыбается: «Бог дал, сын будет». Вот думаю, как Мишка мимо ее дома ходить будет, зная, что там его кровь? А я Надю не брошу! Смотрю на нее — и так хочется прижать, чтобы в ней раствориться. Но она строгая: до свадьбы — ни-ни. Фельдшером она будет отменным, тебе спину за два дня вылечит. А вот дом нам совхоз выделит — и придется с тобой, бабуль, реже видеться. Но ничего, забегу! Что там у тебя в печи еще?
Василиса ловко вытащила ухватом горшок с пшенной кашей да тушеной говядиной. Аромат разнесся по избе, и Иван даже нос зажал, смеясь. Схватил ложку, застучал по столу, как ребенок. Бабка сияла — ее стряпня пришлась по душе.
— А ты приляг пока на перину, — подмигнул Иван. — Или она у тебя для гостей? Ничего, мы с Надей ее помнем!
Снова поперхнулся, но Васлииса уже не била по спине. Ей хотелось обнять этого шумного парня, поблагодарить за тепло. Она провела шершавой ладонью по его волосам, легонько потрепала и поцеловала в макушку.
Иван встал, потянулся:
— Как теперь работать, когда так нажрался? Прямо на перину бы!
Засмеялся и вышел. Натаскал дров, подмел двор, заглянул к козе в сарай, поклонился Василисе и зашагал домой.
— Где пропадал? — встретила мать. — Надя звонила, а ты с бабой Василисей языком чешешь!
— Да разве от нее уйдешь? — отмахнулся Иван. — Мам, а она с рождения немая?
— Нет, сынок. — Мать вздохнула. — В войну она девчонкой была, песни пела. Когда немцы партизан вешали, она «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»» затянула. Ей язык отрезали. Чудом выжила. Деревня ее сгорела, а к нам ее военкомат пристроил. Люди порой хуже зверей. Забились в свои углы, друг на друга плевать хотят. А она, хоть и без голоса, все понимает.
— Мам, она глазами говорит! — воскликнул Иван. — Я про Надю рассказываю — она светится. Про Мишку говорил — так искры из глаз! И руки у нее… будто родная. Завтра ей в сарае доски прибить обещал. Так чтоНа следующий день Иван пришел с молотком и гвоздями, а Василиса уже ждала его у сарая, улыбаясь глазами, будто знала, что он не подведет.