Долгую, ухабистую, как просёлочная дорога, жизнь прожили они с Василием Петровичем. То радость, то горе, то солнце, то ливень. Алевтина Фёдоровна знала: пока муж рядом — никакая беда не страшна. Вместе прошли больше сорока лет. Безденежье, пожар, смерть двоих старших сыновей… Всё вынесли молча, крепко держась за руки. Остался лишь младший — Алёшка. Свет в окошке, последняя радость. Вырос, выучился, уехал в большой город — в Самару. Писал редко, приезжал ещё реже, но Алевтина понимала — дела, заботы, неспроста же сын стал «важным человеком».
Когда Василия Петровича не стало — сердце разорвалось в крещенские морозы — Алевтина осиротела окончательно. Деревенская изба погрузилась в гробовую тишину, снег ложился на крышу, как саван. Алёша настоял — забрал мать в город, в квартиру, купленную после женитьбы на новой жене — яркой, дерзкой женщине по имени Алиса.
Квартира сверкала роскошью: пять комнат, паркет лоснится, техника вся заграничная, даже чайник умел разговаривать. Но для Алевтины всё было чужим. Даже воздух. Из всех этих комнат ей выделили одну, в самом конце коридора. Вроде и не тюрьма, но и не дом. Сидела там тихо, как тень, боясь лишний раз пошевелиться.
— Ты только не мешайся, — шептал Алёша, — Алисе непросто, она не привыкла к посторонним в доме.
Алевтина молчала. Вообще молчала почти всегда. Иногда сын заходил поболтать, но редко. А Алиса… будто не замечала её. Проходила мимо с таким лицом, будто наступила на что-то неприятное.
Однажды Алёша позвал мать к ужину. Алевтина надела лучшее платье, пригладила седые волосы, села за стол. А потом Алиса, наливая вино, громко и сладко произнесла:
— Ну вот, и музейный экспонат к нам присоединился! Вы хоть знаете, как тостером пользоваться? Или у вас в деревне до сих пор дровами топят?
Смех её звенел, как битая посуда. Алёша промолчал. Алевтина опустила глаза.
Потом был разговор, который она не должна была слышать. Но услышала.
— Алёш, ну сколько это ещё будет?! Мне стыдно! Друзья перестали ходить — боятся этой призрачной старухи, шаркающей по углам!
— Ну, она же тихо… не мешает…
— А мне её само присутствие мешает! Сколько ей уже? Пусть бы тихо ушла, не мешала нам жить!
— Ты вообще понимаешь, что говоришь?! Это же моя мать!
— Да что она тебе дала, эта «мать»? Мышь в подполе тоже можно подкармливать, но никто же с ней жить не станет!
Алевтина закрыла уши ладонями. Долго сидела так, в темноте. Душа её стонала. Она ведь думала, что вырастила настоящего человека… что всё отдала. А оказалось — лишняя.
Не спала до рассвета. Перебирала мысли, вещи, память. Деньги от продажи избы, что лежали в сберкнижке, собиралась сыну отдать — думала, поможет с кредитом. Но он лишь отмахнулся: «Мать, ну что ты, у нас всё оплачено».
В ту ночь она решила. Уйдёт. Тихо, как и жила.
Собрала узелок: платок, молитвослов, тёплую шаль да немного рублей. Вышла неслышно, чтобы даже половица не пискнула. Долго шла по улицам, пока не нашла вокзал. Взяла билет на электричку. А там — в монастырь под Сергиев Посад.
Знала она про это место давно. Читала когда-то в церковной листовке, да всё боялась — вдруг сыну нужна будет, внуков нянчить надо. Но внуков не было. И нужна она никому не была.
В монастыре её приняли как родную. Не спрашивали лишнего. Просто обняли и сказали: «Поживи у нас. Господь управит».
Сначала дали келью. Поставили икону, кровать, шерстяное одеяло. Потом к ней приставили молодую послушницу — Февронью. Девушка помогала ходить, читала молитвы, приносила чай с мёдом. Алевтина отдала монастырю всё, что было — и деньги, и крестик, и платок, что ей мать перед смертью подарила. Всё — ради покоя, ради тишины.
И тут она впервые за долгие годы почувствовала себя не обузой, не призраком, а просто человеком. Мягкий свет лампад, запах ладана, покой… Всё это лечило её душу. Сидела у окна, вязала варежки, читала псалмы. В церкви ставила свечку за упокой Василия. За здравие Алёши. Даже за Алису.
— Прости их, Господи, — шептала. — Не ведают, что творят.
Через год, когда последние листья облетели с монастырских берёз, Алевтина приняла постриг. Имя ей дали — инокиня Анастасия.
Она тихо отошла в январе. На рассвете, после утренней службы. С улыбкой. Так и нашли её в келье — руки сложены, глаза закрыты, свеча догорела до самого подножия.
На похороны Алёша не приехал. Прислал перевод. А в монастыре сказали: «Анастасия была нам сестрой. Мы сами её проводим».
Теперь над её могилой стоит простой деревянный крест. И греется на солнце рыжий кот, которого Алевтина подкармливала. И кажется, будто ветер в листве шепчет:
«Пропади и не мешай…» — нет, ты не пропала, матушка. Ты обрела покой.