Мне сейчас семьдесят. Я одна, как пень в поле. Стала обузой для родной кровиночки.
— Дочка, приезжай вечером, умоляю… Сама не справлюсь…
— Мам, у меня дел по горло! Хватит ныть. Ладно, заеду.
Я стояла, сжимая телефон, и слёзы катились по щекам. От обиды. От боли. От осознания — для своей единственной дочери я теперь лишняя. Вспомнила, как растила Алевтину одна, как тянула всё на себе. Ни в чём ей не отказывала. Всё лучшее — ей. Всё — ради неё. Возможно, это и было ошибкой. Слишком баловала, слишком любила, слишком верила, что, сделав её счастливой, сама стану счастлива.
Когда Але было десять, в моей жизни появился мужчина. Впервые за годы я почувствовала себя женщиной. Но дочь устроила такой скандал, что пришлось с ним расстаться. Хоть сердце и рвалось на части, я выбрала её. Всегда выбирала её. А теперь… теперь мне семьдесят. Я одна. Болезни, слабость, а единственный человек, на которого надеялась — моя дочь — отмахивается от меня, как от назойливой мухи.
Алевтина замужем двадцать лет. У неё трое детей, но вижу их редко. Почему? Не знаю. Может, и им сказали, что я «надоедаю».
— Мам, что опять? — ворвалась в квартиру раздражённая Алевтина.
— Мне уколы назначили… Ты ведь медсестра, поможешь?..
— Что, каждый день к тебе ездить? Ты с ума сошла?
— Алечка, гололёд, я до поликлиники не дойду…
— Ну так заплати, чтобы был смысл сюда таскаться! За спасибо никто не работает!
— У меня нет денег…
— Ну и чудесно! Ищи кого-то другого! — и хлопнула дверью.
Утром я вышла на два часа раньше — шла по заснеженному тротуару, сжимая направление, и шептала: «Дойди, только бы дойти…» А слёзы лились сами. От боли. От одиночества. От слов, которые не забуду: «Ты мне в тягость».
У поликлиники ко мне подошла девушка:
— Бабушка, вам плохо? Вы плачете?
— Нет, родная. Не от боли. От жизни…
Она села рядом, выслушала. Рассказала ей всё. Странно, но с незнакомкой было легче, чем с дочерью. Её звали Катя. Жила в соседнем доме. С тех пор заходила всё чаще. Приносила продукты, помогала с лекарствами. Просто слушала.
На день рождения Катя пришла одна. Алевтина даже не позвонила.
— Не могла не прийти, — сказала Катя. — Вы так похожи на мою маму… Рядом с вами так тепло.
И тогда я поняла: чужая дала мне больше, чем та, кого растила с материнской любовью.
Мы стали как родные. Катя звала на дачу, праздновали вместе, ездили за город. И я решилась — переписала квартиру на неё. Она отказывалась: «Мне ничего не нужно». Но я настояла. Не за деньги она со мной — это было видно. Она просто была рядом. Когда больше никто не был.
Потом переехала к ней — одной стало тяжело. Продали мою квартиру, чтобы Алевтина не судилась. И забыли об этом.
Через год Алевтина появилась. Злая. Холодная.
— Отдала квартиру чужой! Осрамила перед роднёй! Должна была оставить мне! Лучше б ты сдохла!
Катин муж выставил её за дверь, не дал даже голос на меня повысить.
Вот и всё. Чужие стали роднее крови. Катя — как дочь. А та, что под сердцем носила, — предала. Когда стало тяжело — отвернулась. Потому что некогда. Потому что я «мешаю». Потому что материнская любовь — не капитал. Это просто чувство. А чувства теперь никому не нужны.