Ольга Васильевна уже натянула ночную сорочку и начинала заплетать косу, когда оглушительно зазвонил телефон. Резкие гудки разорвали ночную тишину квартиры, заставив женщину вздрогнуть. На циферблате половина одиннадцатого.
Алло? В трубке тишина. Алло! Кто говорит?
Мама? Голос был чуть слышен, словно говорящий боялся, что его подслушают.
Анюта! Что стряслось? Знаешь же, не люблю поздних звонков! Ольга Васильевна опустилась на край кровати, впиваясь пальцами в трубку. У тебя всё в порядке?
Да… То есть нет… Мам, можно приеду? Прямо сейчас?
В голосе дочери прозвучало нечто, отчего у Ольги Васильевны сердце ёкнуло. Анна никогда не просила о помощи, всё тащила на себе, гордилась этим.
Конечно, приезжай. Да что случилось-то?
Потом. Я уже выхожу.
Короткие гудки. Ольга Васильевна постояла с телефоном, потом положила его и пошла ставить чайник. Анна живет в соседнем московском районе, минут сорок на автобусе без пробок. Значит, через час она будет здесь.
Женщина вынула из серванта праздничные чашки, те, что для гостей, нарезала лимон, выложила на блюдце пряники. Руки слегка тряслись гнетущее предчувствие не отпускало.
Анна появилась раньше. Когда Ольга Васильевна открыла дверь, дочь стояла на пороге с мокрыми от слез глазами и растрепанными волосами. В руках старый вещмешок.
Ох, доця моя… Ольга Васильевна обняла Анну, почувствовала, как та дрожит. Проходи, проходи скорее. Чайник уже шумит.
Уселись на кухне. Анна молча отпивала горячий чай, изредка всхлипывая. Ольга стал ждать, не решаясь расспрашивать. Дочь сама расскажет, когда решится.
Он меня бьет, мама, наконец выговорила Анна так тихо, что мать едва разобрала слова. Уже не раз.
Ольга Васильевна поставила чашку, ощутив, как лед разливается по жилам.
Как бьет? Дмитрий? Что ты городишь!
А я что, вру? Анна резко вскинула голову. Под глазом синел синяк, плохо замаскированный пудрой. Вот, полюбуйся!
Господи помилуй… Мать потянулась к дочери, но та отшатнулась.
Не надо жалости! Сама виновата, накаркала. Думала, после венца одумается… Дура я, мама, дура несусветная!
Почему раньше не сказала? Мы же с тобой…
А что бы ты сделала? Анна горько усмехнулась. Уговоры бы завела: потерпи, семью сохрани, ради детей. Ты ж всегда пела: замуж раз и навеки.
Ольга Васильевна опустила взгляд. Действительно, так считала. Сама прожила с отцом Анны тридцать лет, хоть и не сахар. Терпела его запои, хамство, равнодушие. Думала, это удел.
А дети где?
У его мамки остались. Сказала, что к бабушке в гости. Анна вытерла щеки рукавом. Не хочу, чтоб видели меня перепуганной. Даше всего семь, а Мишка… он уже чует неладное. Вчера спросил, зачем папа на маму орет.
И что ответила?
Что папа с работы усталый. Анна сжала кулаки. Врать своим детям научилась. Лихо, а?
Ольга Васильевна встала, подошла к окну. За стеклом моросил осенний дождик, фонари размазывались в лужах желтым светом. Сколько раз сама стояла так, когда муж не приходил домой или валился пьяным и злым. Сколько раз хотела уйти, но оставалась. Ради дочери, как тогда казалось.
А он. Где сейчас?
Дома. Спит. Самогону хватил и отключился. Анна судорожно вздохнула. Мам, я больше не могу. Не хочу, чтобы детки в такой обстановке росли. Помнишь, как я боялась, когда папа пьяный топал? Забивалась в гардероб и шептала молитвы, чтоб не заорал.
Твой отец руку на нас не поднимал!
Зато орал так, что соседи в стену стучали. А ты всё прощала, всё терпела. Я тогда думала, что так и надо, что все мужики такие. Анна пристально посмотрела на мать. Не хочу, чтоб Даша выросла с мыслью, что мужчине позволено ее третировать.
Ольга Васильевна вернулась к столу, села напротив дочери.
Но ведь он не вечно такой. Помню, первые годы жили хорошо. Он же тебя любит…
Мама! Анна ударила ладон
Потянув одеяло повыше, Марина Петровна долго вглядывалась в ночную тьму за окном, осознавая, что впервые за долгие годы страх сменился усталым, но твердым желанием встретить утро и защитить своих.