В тот промозглый осенний вечер я вдруг осознала у меня в животе поселился сын.
Что это именно сын, а не, скажем, ленточный червь, я поняла сразу. И принялась его растить со всей ответственностью. Пичкала витаминами, глотала кальций, морщилась, но пила рыбий жир.
А он? Он не оценил моих стараний. Через пять месяцев раздул мой живот до размеров надувного мяча, постоянно толкался и икал. Я важно носила этот живот перед собой, принимая поздравления и мандарины. Ела их прямо с кожурой, жеманно улыбаясь.
Вечерами мы с сыном слушали Чайковского и икали в такт «Временам года»
На шестом месяце я вдруг обнаружила, что облизываю камень из аквариума, покрытый водорослями. Я не хотела. Но сын приказал.
На седьмом килограммами ела сухую гречку. Сын надо мной издевался.
На восьмом влезала только в бабушкин халат и клетчатый комбинезон, отчего становилась похожей на домработницу из старых комедий. Сын вырос и лишил меня выбора.
К девятому месяцу я перестала видеть свои ноги, время суток определяла по икоте сына, ела водоросли, сухую гречку, мандарины с кожурой, активированный уголь, косметическую глину, жевала сигаретные фильтры и банановую кожуру.
Не стриглась баба Таня с первого этажа напророчила, что стрижкой укорочу сыну жизнь.
Не поднимала руки, чтобы он не запутался в пуповине.
Никому не давала пить из своей кружки.
Усердно вставляла свечи с папаверином, чтобы сын не родился раньше времени. Правда, не всегда туда, куда нужно. Ну и что, ошиблась на пару сантиметров
До крови расчёсывала живот, боясь, что он вот-вот лопнет.
Купила коляску, кроватку, двадцать две пачки подгу́зников, ванночку, подставку для ванночки, зелёнку, вату, салфетки, десяток бутылочек, дюжину сосок, двадцать пелёнок, три одеяла, два матраса, манеж, велосипед, восемь чепчиков, кучу комбинезонов, полотенца, ползунки, распашонки, шампунь, крем под подгузник, газоотводную трубочку, соплеотсос, клизму, две грелки, зубную щётку, мобиль с музыкой, мешок погремушек и жёлтый горшок.
Катала горшок в коляске по квартире, стирала и гладила все вещи, а моя мама тайком звонила психологу.
Сын должен был родиться с 12 по 23 июля.
Двенадцатого собрала две сумки. В первой тапки, гель для душа, зубная щётка, носки, резинка для волос и телефон. Во второй пелёнки, подгузник на 3 кг, распашонка, голубой чепчик и конверт с заячьими ушками.
Тринадцатого перенесла сумки к кровати.
Четырнадцатого купила прогулочную коляску и переложила в неё горшок.
Пятнадцатого муж сбежал в другую комнату.
Шестнадцатого приняла лошадиную дозу рыбьего жира и на два дня застряла в туалете.
Девятнадцатого с утра захотелось плакать. Я вышла в зал, села под лампу, достала из кармана халата «Тетрис» и начала проигрывать, тихонько всхлипывая.
Через час меня нашёл папа. Посмотрел, подёргал бороду и вышел.
Ещё через час приехала «Скорая». Я вцепилась в мужа и заревела. Муж побледнел и промахнулся мимо стула.
Сын решил рождаться.
В роддоме меня взвесили, обмерили, заглянули во все возможные места и сказали, что рожу к полуночи. Было семь вечера.
В лифте я расплакалась. Санитарка-пенсионерка торжественно пообещала не спать и лично отвести нас с сыном в палату.
Меня уложили на жёсткую кушетку. Сын молчал.
В восемь пришли врачи. Долго читали карту, щупали живот.
Схватки?
Слабые.
Воды?
Нет.
Шейка?
На пять пальцев.
Почему не рожает?!
Все посмотрели на меня. Я икнула от стыда. Да, я здесь, чтобы рожать, но не знаю, почему ничего не происходит!
Тут подо мной разлилось тёплое.
Рожаю!!! закричала я.
Пришла акушерка, поменяла простыню.
Боишься?
Она улыбалась. Ей-то хорошо, у неё ничего не течёт.
Боюсь.
И тут меня затрясло.
Завтра уже побегаешь, как ошпаренная, успокоила она.
Я хотела ответить, но боль прокатилась по спине, ударила в колени и стихла. Сын твёрдо решил появиться до полуночи.
Через три часа я лежала в поту, кусала руки, а кто-то убирал волосы с моего лица.
Голова идёт!
Позовите Анну Сергеевну!
Голова?! Где?!
Потянулась руками вниз, но меня остановили:
Куда лезешь? Инфекцию занесёшь!
Какого цвета волосы?! выдохнула я.
Тёмные.
Пришла врач, посмотрела на часы.
Вставай. Только не на голову ему сядь.
Повели к креслу.
Дыши! Тужься!
Я тужилась так, что позвоночник хрустел.
Стоп! Не тужься! Голова вышла, теперь тельце само выйдет.
Как будто я могла это контролировать!
Хлюп.
Тихо. Пусто. На живот положили что-то тёплое, скользкое. Оно шевелилось.
Сын прошептала я.
Его забрали.
Ещё раз потужься.
Через минуту раздался крик. Врач наклонился:
Ну, мамочка, посмотри, кто у нас?
Я выдохнула:
Сынуля
Все засмеялись.
Мне положили его на грудь. Он был тёплый, мокрый и плакал тонким голоском.
Мой Мой Алёшка
Имя выскочило само. Мы хотели Ваню, но это же явно Алёша!
На часах ровно двенадцать.
Мне подали телефон.
Пап У нас сын. Ему уже полчаса. Он красивый. Его зовут Алёша. Мы ошиблись Это не Ваня. Это наш Алёшка.
И тогда я поняла: материнство не про идеальные планы, а про то, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть. Даже если вместо запланированного Вани у тебя на руках вдруг оказывается Алёша самый родА потом он крепко обхватил мой палец своей крошечной ладошкой, и я поняла, что все эти странности, страхи и переживания были ничем иным как началом самой важной истории в моей жизни.