Смятый листок лежал в ящике её стола — рядом с заявлением на увольнение. В груди защемило: будто эта бумажка ждала именно меня, будто кто-то заранее знал, что я его найду.
Я взял его, и вдруг вспомнил детство. Как мы с пацанами в Нижнем Новгороде играли в разведчиков, писали невидимые письма лимонным соком, а потом читали их, нагревая над плитой. Мы с Лизой как-то смеялись над этим, сидя в кафе за чашкой чая, болтая о пустяках…
Я не мог дождаться конца дня. Примчался домой, сердце колотилось — не от страха, а от предчувствия. Включил конфорку, поднёс листок к огню, и… буквы проступили. Как тогда, в детстве. Только теперь это была горькая, взрослая правда.
*«Если ты это читаешь, значит, я не ошиблась. Ты вспомнил. Всё могло быть иначе, но когда ты унижал меня, ты убил во мне всё. Тебе, наверное, даже нравилось? Может, это всё, на что ты способен?*
*Тебя когда-то сломали — и теперь ты ломаешь тех, кто не отвечает. Думаешь, я не могла дать сдачи? Конечно, могла. Но тогда я перестала бы быть собой.*
*Можно выиграть бой, но проиграть войну. Не ищи меня. Прощай. — Л.»*
Я сидел и не мог пошевелиться. Почему? Почему я её так яростно, до безумия… любил?
Она появилась в офисе внезапно. Вошла — и будто кто-то распахнул окно в душном помещении. Обычный кабинет на пятом этаже старого здания в Екатеринбурге вдруг наполнился светом — тёплым, живым.
Она не была красавицей, нет. Но в ней было то, что выбивало меня из колеи. Я, который видел сотни женщин — ярких, дерзких, гламурных, — вдруг потерял почву под ногами. Всё, что раньше заводило, перестало работать.
Я привык к вниманию, к лёгким интригам. Блондинки, шатенки, рыжие — все они были мимолётными историями. Ужины, цветы, короткие романы, и снова свобода. Я выбирал. Я решал. Я брал то, что хотел.
Но Лиза…
Мне хотелось прижаться к ней, вдыхать её запах, трогать эти светлые волосы, чувствовать, как она дышит, слушать её смех, видеть, как она кусает губу, когда нервничает.
Лиза работала под моим началом. Не лидер, не звезда. Но я знал: если дать ей сложную задачу — она сделает. Чётко, без лишних слов.
Я начал получать странное удовольствие, когда кричал на неё. Её покорность будто давала мне право быть жестоким. Она сжималась, словно пыталась стать меньше, и в эти моменты я чувствовал себя всемогущим. Если бы она заплакала… если бы сорвалась, я бы, наверное, смягчился. Но она держалась. Молча. Без слёз. Без слабости. И это сводило меня с ума ещё сильнее.
Я пытался добиться её реакции: оставлял конфеты на столе, дарил безделушки, бросал двусмысленные комплименты. Она понимала — я видел это. И знал, что и в ней что-то есть.
Иногда мне казалось, что если я просто коснусь её руки — время остановится. И однажды я решился. Обнял её. Легко, почти нежно. А она… отстранилась. Смотрела мне в глаза. Без слов. Без упрёков. Без истерики.
И это было страшнее любой пощёчины.
Она была моей равной. Но я не хотел этого признавать. Мне нужно было быть выше. Сильнее. Я не мог позволить себе слабость. Не перед ней.
Я следил за ней. За тем, как она решает проблемы, как держится в стрессовых ситуациях. Коллеги тоже заглядывались на неё. Кто-то даже приглашал на ужин. Я видел это — и внутри всё кипело.
Я специально флиртовал с другими на её глазах. Громко разговаривал по телефону, смеялся, договаривался о свиданиях — прямо при ней. А она? Ни реакции. Ни взгляда.
Я был уверен, что она чувствует то же самое. Что-то должно же было быть! Я знал это кожей. Я верил, что она никуда не денется. Что будет терпеть. Что сдастся.
А она просто ушла. Без сцен. Без криков.
В пятницу её не было на работе. Телефон не отвечал. Почта заблокирована. Проект, над которым она работала, завис. Я оказался в дурацком положении — перед начальством, перед собой.
Она исчезла. Как дым. Та самая — недосягаемая, моя и не моя.
А я думал… думал, что всё под контролем. Что можно всё исправить, переиграть, заставить.
Ошибался.
Так тоже бывает.