Не нужна мне такая дочь! гомонила Прасковья Игнатьевна, тряся бумажкой мятежной. Осрамила весь род! И как людям-то в глаза теперь глядеть?!
Мамуля, перестань, молю, голосила Марфуша в кухонном проеме, глаза заплаканы в кровь. Да побеседуем чинно.
О чам?! вышло тоньше. Институт бросила, должность путную сыскать не можешь, а тут еще вдобавок! К какому-нибудь прилипла, позорище на весь подъезд!
Тетка Фёкла с лестничной клетки любопытный нос подсунь, криков наслухавшись. Прасковья Игнатьевна приметила и пуще вспыхнула.
Видала?! Все соседи уж в курсе! швырнула бумагу на стол. Все двадцать лет на ноги ставила, последнее доедала, а ты ж как отблагодарила!
Марфуша подхватила лист, дрожащими ручонками расправила. То была бумага из загса. Ее бумага.
Мам, да я же счастливая, пыталась втолковать. Трофим он душевный, любит меня…
Душевный?! Прасковья захихикала злою усмешкой. Разведен, с отпрыском, места путного нет, да и старше тебя на десять зим! Альфонс чистой воды!
Брешешь! Троша пашет, гараж свой по железу да двигателям…
Гараж! фыркнула родительница. Так и скажи! И что, весь век соляркой дышать да смазку отмывать?
Марфуша рухнула на табурет, ноги подкосились. Деньми репетировала объяснение, на пониманьице чаяла. Ан не шло все по замыслу.
Мам, я не дитятко. Годков двадцать семь минуло.
То-то и дело! взвилась Прасковья. В твои года я за батюшкой твоим была, на фабрике горбилась, да и комнату нам выдали! А ты што? Шляешься неизвестно где с неизвестно кем!
Батя ж тебя покинул, сорвалось у Марфуши, и тотчас пожалела.
Личико родительницы побелело от яря.
Как сметь! Батя твой в ДТП помер! Не покинул он нас!
Виновата, мам, не то хотела…
То самое! Прасковья заходила по кухоньке тигрицей в клетке. Мою долю повторить желаешь? Одна с дитем на ручках? Творец твой Трофим уж одну семью расколотил!
Развелись по согласию взаимному. Не сложилось у них.
Ага, не сложилось! мать уселась напротив, соколино взирая. А у тебя, значится, сложится? Поешь, во чаво ввязалась? Отпрыск у него от первой! Алименты плати! А твоя доля какова?
Марфуша молви, виски труня. Голова гудела от гвалта, в груди ломота тупая. А мечталось скажет мамке о своем краше венца, да наряд вместе выберут…
И главное, продолжал ураган, где ты его откопала? В каком подвале знакомилась?
На именинах у Дуняши Комовой. Помнишь, сказывала?
Дуняша Комова! мать всплеснула. Эта ветрогонка? Которая третий венец метит?! Знакомства у тебя первостатейные!
Мам, при чем тут Дуня? Троша там по случаю был, приятель приволок…
По случаю! Такие алчные типы не шатаются бесцельно. Они изыскивают простушек по твоей части.
Марфуша вскочила.
Довольно! Ни разу не видела его, а судишь!
А чаво его знать? Прасковья тоже восстала. По обличию всё видать. Ходишь как тень, ветром сдувает, под глазищами синева. Это ж твое крапивное счастье?
Сохну от волненья. Ведала, ты против будешь.
Естественно! Не для того выращивала, чтоб первому встречному судьбу испортила!
В дверях прозвенел звонок. Обе умолкли, уши навострив.
Он? Прошипела Прасковья.
Да, сговорились сойтись.
Нетушки! Не позволю ему в хату!
Мамуля, умоляю! Познакомься хоть разочек. А глядишь, мненье переменится.
Николи!
Звонок прозвенел настойчивее.
Марфушенька, это я, послышалось за дверью.
Марфуша смотрела молящим взглядом.
Мам, ну пожалуйста ты. Пять минуточек.
Прасковья заколебалась, но любопытство верх взяло.
Пущай вваливает. Но только на пять минут. И чтоб его ноги здесь больше не было.
Марфуша отперла. На пороге стоял мужичина лет под сорок, волос темный, взгляд утомленный. В руках букет ромашек.
Здравствуйте, молвил, перешагивая порог. Прасковья Игнатьевна? Я Трофим.
Мать окинула его с макушки до подошвы. Простые штаны, куртка кожная, лапы работящие. Точь-в-точь как представляла.
Здравы будьте, сухо отозвалась, к руке не протягиваясь.
Катя заснула с улыбкой, а Валентина Петровна, глядя в тёмное окно на спящий двор, всё еще сомневалась, но уже представляла, как этот настырный автослесарь будет заворачивать к ним на воскресные блины, пытаясь сгладить углы щедрым куском селёдки под шубой, и думала, что, может, жизнь, как старый Жигуль, и скрипит, но едет, если потихоньку подкручивать гайки терпения и верить, что за поворотом не яма, а ровная дорога к какому-никакому, но общему завтра, где ее Катюша проснется не одна и счастливо потянется к утренней суетой забот, пусть даже и с запахом бензина, но уже согретых их двоих.