Слишком поздно для счастья? Нет. Просто вовремя…
Когда Алевтина переехала в крохотную деревушку под Вологдой, она и не подозревала, что здесь напишется новая страница её судьбы. Избушку оставила дальняя тётка – покосившаяся, с потертыми половицами. Но с первого взгляда Алевтина решила: будет отстраивать, возрождать всё заново. Грезила о доме, где пахнет щи, где по вечерам тихо, а за окном – только шёпот берёз.
Однажды, подправляя крыльцо, она заметила женщину, шагающую от автобуса. Высокая, с прямой спиной, с лёгкой походкой городской жительницы. «Ну и стать…» – мелькнуло у Алевтины. Это была Нина, соседка.
Позже их свела очередь в сельмаге.
– Вы, кажется, Алевтина? А я – Нина, – протянула та руку.
Так и познакомились. Нина быстро пленила её – умная, с тихим голосом, будто из другой эпохи. Сначала болтали о пустяках, потом всё чаще, пока однажды Алевтина не осознала: это больше, чем дружба.
Нина была старше на три года. Ей уже стукнуло пятьдесят восемь. Жизнь её не баловала – работала не покладая рук, растила сына одна, потому что муж ушёл, не оглянувшись. Сын вырос, укатил в Москву, женился. Внучке уже шесть, но наведываются редко…
Нина любила сидеть у окна, вспоминая детство. Семья – восемь ртов, отец, мать да бабка Марфа. Избата тесная, денег – гроши. Игрушек не знали. Бабка стряпала, стирала, нянчила младшеньких, пока родители вкалывали в колхозе.
Отец был столяром, приносил копейки, но частенько приходил под мухой. Мать ругалась, но детей он не трогал. Когда Алевтина училась в третьем классе, отец скоропостижно скончался. Вслед за ним – и бабка. Мать осталась одна с оравой.
С того дня детство кончилось. Старшая среди сестёр, Алевтина варила, убирала, стирала, забыв про кукол и подружек. Однажды, лазая по сеновалу, свалилась – повредила руку. Врачи развели руками: не восстановить. Левая кисть с тех пор плохо слушалась. Работать стало втрое тяжелее, но жаловаться – не в её характере.
В техникуме, куда Алевтина поступила после восьмого класса, её будто подменили. Впервые её хвалили, впервые у неё появились подруги. Особенно удавалось шитьё – одной рукой, но аккуратно, будто по волшебству. Преподаватели ахали, одногруппницы завидовали. Дважды в год она приезжала домой, приносила сшитые собственноручно платья и рубахи.
На втором курсе Алевтина влюбилась в Сергея. Добрый, с ясными глазами. Уже видела себя его женой… Но когда призналась матери, та холодно бросила:
– Какая у тебя семья? Рука-то больная. Одна и останешься.
Слова обожгли. Сергей постепенно отдалился. После выпуска Алевтина устроилась на фабрику, но вскоре её закрыли. Пришлось вернуться в деревню. И тогда жизнь повернулась иначе.
Соседом оказался Фёдор – вдовец, перебравшийся из соседнего села. Крепкий, с бородой, с добрым прищуром. Ухаживал настойчиво, но без нажима. Ни разу не упомянул про её руку, не смотрел с жалостью.
Через год сделал предложение. Она рыдала – не верила, что такое бывает. Что её можно любить просто так, без оглядки.
Прошли годы. Построили тёплый дом, вырастили дочь, пережили и радости, и горести. Теперь Алевтина по вечерам ставит щи на плиту и ждёт, когда Фёдор вернётся с покоса.
Тот вечер был таким же. Он вошёл в калитку, усталый, но глаза светились:
– Всё, покос закончен. Теперь можно жить для себя.
А она лишь поправила рушник на дверце печки и тихо ответила:
– Я всегда жила для тебя…