Записки из дневника
Стою у окна, наблюдаю, как дворник сметает последние жёлтые листья. Октябрь выдался промозглым, липкие листья будто цепляются за мокрый асфальт, не желая отпускать ушедшее лето. В руках сжимаю помятую записку, которую час назад принесла соседка Людмила Степановна.
«Валюш, тут к тебе какая-то женщина приходила, — сказала она, протягивая клочок бумаги. — Говорит, срочно передать надо. Ждать не стала».
Кривыми буквами было начертано: «Мама тяжело больна. Приезжай срочно. Наташа».
Почерк узнала сразу. Сестра моя Наталья всегда писала, будто курица лапой. В школе учителя ругались, а она лишь отмахивалась: «Не собираюсь в писатели идти».
— Валя, что случилось? Ты белая как мел, — встревожилась соседка.
— Пустяки, — буркнула я, захлопнув дверь.
Теперь стояла с этой запиской, ощущая, как сердце сжимается в страшном предчувствии. Мама… Сколько лет прошло с нашей последней встречи? Восемь? Десять? После той ужасной ссоры мы не виделись. Я запретила Наташе даже упоминать моё имя, когда она навещала мать.
— Пусть считает, что дочь у неё одна, — твердила я тогда. — Если так решила, значит, так тому и быть.
А началось всё из-за пустяка. Мама хотела продать старую дачу в Подмосковье, где мы с Наташей проводили каждое лето. Дом достался нам от деда, и по закону каждая имела право на половину. Но я была категорически против.
— Мам, ты вообще понимаешь, что творишь? — орала я тогда на крохотной кухне. — Это же наше детство! Тут мы с Наташкой на сеновале спали, тут папа баню строил!
— Валь, не кипятись, — устало отвечала мать. — Крыша течёт, стены гнилые. На ремонт нужно триста тысяч, а налоги платить надо. Лучше продать, пока хоть что-то дают.
— Да плевать мне на деньги! — била кулаком по столу. — Продашь дачу — для меня ты больше не мать!
Мама смотрела на меня долго, печально, потом тихо сказала:
— Как скажешь, дочка. Твоё право.
И продала. Без моего согласия, оформив всё через Наташу. Деньги отдала сестре: «Пусть на ипотеку копит. Надоело, что по съёмным углам мыкается».
Узнала я об этом случайно, встретив тётю Лиду из соседнего села.
— Ой, Валюха, а дачу-то вашу сносят уже, — обрадовалась она. — Новые хозяева участок под грядки перепахали.
В тот вечер ворвалась к матери и вылила всю накопившуюся злость. Слова сыпались острые, неумолимые. Мама плакала молча, а я орала, пока не охрипла.
— Ты предательница! Память отца топчешь! — рыдала я. — Всё ради денег! Ради этой своей Наташки, которая только и умеет, что руку протягивать!
— Валя, прекрати, — шептала мать. — Умоляю…
— Больше не хочу тебя знать! Слышишь? Для меня ты умерла!
Хлопнула дверью так, что стёкла задребезжали.
Потом были годы молчания. Наташа пыталась мирить, звонила, приходила, умоляла.
— Валя, ну сколько можно? Мама слёз не осушает. Говорит, сделала всё ради нас, чтоб у детей крыша над головой была.
— Пусть плачет, — отвечала я холодно. — Сама виновата.
— Да дом — это просто стены! А мама-то у нас одна!
— Не имела она права! — вскипала я. — Понимаешь? Не имела без меня решать!
Наташа уходила, хлопая дверью. А я оставалась одна со своей обидой.
Шли годы. Я вышла замуж, родила сына Алёшку. Муж иногда намекал, что неплохо бы с роднёй познакомиться.
— Какая родня? — отрезала я. — Я сирота.
Сергей не настаивал. В его семье тоже хватало проблем.
Алёшка рос без бабушки. Спрашивал, почему у всех детишек бабушки есть, а у него нет. Говорила, что бабушка живёт далеко и приехать не может.
— А почему мы к ней не едем? — допытывался он.
— Потому что она нас не хочет видеть, — отвечала я и переводила разговор.
Наташа несколько раз пыталась увидеть племянника. Поджидала у школы, дарила конфеты. Но я запретила сыну общаться с тётей.
— Мам, а она хорошая, — рассказывал Алёшка. — Мне мороженое купила и про космос рассказывала.
— Больше не разговаривай с ней, — строго сказала я. — Это плохой человек.
— Но почему?
— Потому что я так сказала.
Мальчик не понимал, но слушался. А я звонила Наташе и устраивала скандал.
— Как ты смеешь к моему ребёнку подходить? Своих нет, так чужих детей втягиваешь?
— Валя, да он же мой кровинка! — рыдала в трубку сестра.
— Чужая! Вы для нас все чужие! И чтоб ноги твоей больше не было!
И Наташа исчезла.
Теперь смотрела на записку, и внутри всё сжималось от ужаса. «Тяжело больна»… Что это значит? Сердце? Или уже…
Набрала номер Наташи. Трубку взяли не сразу.
— Алло? — голос сестры звучал устало.
— Это я.
Пауза. Потом тихий вздох.
— Валя? Получила записку?
— Что с мамой?
— Инсульт. Третий день в реанимации. Врачи говорят… — голос дрогнул. — Дела плохи.
Ноги подкосились. Опустилась на стул.
— Когда случилось?
— Позавчера утром. Соседка нашла её без сознания на кухне. Валя, она всё время твоё имя зовёт. Даже в бреду.
— Я… не знаю…
— Приезжай. Пожалуйста. Может, почувствует, что ты рядом.
Положила трубку и сидела, глядя в стену. В голове всплывали обрывки воспоминаний. Мама поёт колыбельную. Мама лечит ожог от самовара. Мама смеётся, когда мы с Наташкой разыгрываем сценки.
— Мам, я дома! — Алёшка ворвался в квартиру, растрёпанный после футбола. — Ты чего такая грустная?
Посмотрела на сына. Ему уже шестнадцать, но в глазах всё тот же детский вопрос.
— Алёш, садись. Надо кое-что сказать.
Он насторожился.
— Что-то случилось?
— У тебя есть бабушка.
Глаза расширились.
—Мы поехали в больницу, но опоздали — мама умерла за час до нашего приезда, так и не услышав моего последнего “прости”.