Мы с покойным мужем Степаном во всём себе отказывали, лишь бы дочкам жилось хорошо. И теперь — такая чёрствая неблагодарность от родных детей?
Когда наши девочки выросли, мы с Степой наконец позволили себе вздохнуть. Думали — жизнь наладится, станет легче. Но стало только тяжелее. Всё их детство прошло в лишениях. Мы горбатились на заводе: я — упаковщицей, он — слесарем. Зарплаты едва хватало на еду да обноски.
Ах, как я радовалась, когда удавалось купить им платье не хуже, чем у других! Мы не ездили на море, годами ходили в одних и тех же куртках, спали на продавленном диване — лишь бы у них всё было. Они учились в обычной школе, но выглядели как королевны. И мы этим гордились. Я верила — когда-нибудь они поймут, сколько любви мы в них вложили.
Когда поступили в институт, расходы только выросли. Общежитие, учебники, продукты — мы снова затянули пояса. Я собирала мелочь по всему дому, чтобы отправить очередную передачку. Жили одной мыслью — пусть им будет хоть чуточку проще.
Потом — свадьбы. Одна за другой. Сперва — счастье, а потом… Обе объявили, что ждут детей. Сначала я плакала от радости, потом — от ужаса. Кто будет сидеть с внуками, когда они вернутся на работу? Дочери как одна сказали: «Рановато в садик, мам. Поможешь?»
Я уже была на пенсии, но подрабатывала уборщицей в поликлинике. Посоветовались со Степой — он сказал: «Я ещё поработаю, а ты займись внуками». Так началась новая жизнь: кастрюли с манной кашей, пелёнки, бессонные ночи, сопливые платки — всё сначала.
Прошли годы. Зятья открыли свои лавочки, зажили богато. Мы радовались — семья же, всё общее. А то, что самим порой не хватало даже на хлеб — ну, привыкли.
А потом — удар. Мой Стёпка не вернулся с работы. Инфаркт. Прямо у проходной. «Скорая» примчалась быстро, но сердце не выдержало. Мой каменщик, моя опора — ушёл. Вместе мы прожили сорок два года. Теперь всё стало пустым и серым.
Дочери, конечно, поутирали слёзы. Постояли у гроба. А потом забрали детей и сказали:
— Мам, спасибо, теперь мы сами. Ты можешь отдохнуть.
И я осталась одна. В квартире — мёртвая тишина. Ни шагов Стёпы, ни его смеха, ни детской возни. А жить на одну пенсию оказалось невозможно. Коммуналка, лекарства, хоть что-то поесть — всё стало неподъёмным. Я молчала. Терпела. Но однажды, когда они заглянули на часок, не выдержала:
— Девочки, если бы помогли хоть немного с квартплатой… Мне бы и на таблетки хватило.
Старшая тут же отрезала:
— Мам, ну у нас самих денег кот наплакал!
Младшая даже глаз не подняла от телефона. А потом… Они просто исчезли. Перестали звонить. Будто я совершила подлость, осмелившись попросить помощи.
И теперь я спрашиваю себя: за что? Неужели можно вот так вычеркнуть из жизни человека, который ради вас отдал всё? Неужели моя старость — это нищета, одиночество и боль?
Где-то в глубине души я всё ещё жду, что они одумаются. Но каждый новый день без них — как нож в сердце. Неужели ради этого мы с мужем жили? Неужели это всё, что осталось от нашей любви?