Встреча с судьбой
Деревушка Подснежная, затерявшаяся среди вековых елей под Ярославлем, встречала нас хрустальным утром. Назавтра предстояло знакомство с будущей свекровью, и я, Татьяна, не находила покоя. Подруги, сами замужние, желая подбодрить, лишь подлили масла в огонь:
— Держи хвост трубой, ты не последняя!
— Не давай свекрови сесть себе на шею, сразу покажи зубы!
— Добрых свекровей не бывает, не обольщайся!
— Это ты им честь делаешь, а не они тебе!
Ночь прошла без сна, к рассвету я выглядела, как покойница. Мы с Дмитрием, моим женихом, встретились на полустанке. Два часа в электричке тянулись, будто вечность. Сошли на крохотной станции, да пешком через заснеженный лес. Морозный воздух пах смолой и рождественскими праздниками, снег звенел под ногами, а ели шелестели над головой. Я начала коченеть, но вскоре меж деревьев мелькнули крыши Подснежной.
У калитки стояла маленькая старушка в потертом ватнике и выцветшем платочке. Если б не окликнула — прошла бы мимо.
— Танюшка, родная, я Агафья Семёновна, мать Димки. Будем знакомы! — скинула потрёпанную варежку и сжала мою руку. Её взгляд, острый, как шило, будто пронизывал насквозь. По узкой тропинке меж сугробов вошли в старую избу из почерневших брёвен. Внутри пахло жаром — печь пылала докрасна.
Словно в прошлое попала. В сотне вёрст от Ярославля — ни водопровода, ни уборной, только дыра во дворе. Радио? Не у всех есть. Полумрак в избе кое-как разгоняла тусклая лампочка.
— Мам, давай свет включим, — предложил Дмитрий.
Агафья Семёновна нахмурилась:
— Не господа, чтобы свет жечь. Что, Таня, суп мимо рта пронесёшь? — но, взглянув на меня, сдалась. — Ладно, сынок, щас зажгу, закрутилась я.
Дёрнула за шнурок — тусклый свет разлился по кухне.
— Голодные, поди? Щей наварила, милости просим! — засуетилась, разливая дымящуюся похлёбку.
Ели мы, переглядываясь, а она приговаривала ласковые слова, но её взгляд, точно нож, резал мне душу. Чувствовала себя, как на допросе. Когда глаза встречались — она тут же начинала хлопотать: то хлеба нарежет, то дров подкинет.
— Самоварчик поставлю, — щебетала она. — Чай не простой, с морошкой. Да вареньице малиновое — хворь прогонит, сердце согреет. Угощайтесь, гости дорогие!
Казалось, будто в сказку попала — времён царя Гороха. Вот-вот выйдет режиссёр да крикнет: «Стоп, снимаем!» Тепло, сытная еда да сладкий чай меня совсем разморили. Хотелось рухнуть на подушку и забыться, но Агафья Семёновна иного мнения.
— Ребятки, сбегайте в лавку, купите муки пару кило. Пирогов напечём, вечером родня подтянется: сёстры Димки, Надюха с Машкой, да Ольга из Ярославля с женихом. А я картофелю пожарю, каши сварю.
Пока одевались, она выкатила из-под печи огромный кочан и, шинкуя его, причитала:
— Пошёл кочан на стрижку, остался лишь кочерыжкой.
По деревне шли — все кланялись Дмитрию, мужики шапки снимали, взглядами провожали. Лавка была в соседней слободе, путь лежал через бор. Снег искрился на солнце, но к вечеру потускнел — зимний день короток. Вернулись, а Агафья Семёновна объявляет:
— Стряпай, Танюшка. Я в огород, снег утопчу, чтоб зайцы кору не глодали. Димку беру, пусть лопатой машет.
Осталась я с грудой теста. Знала бы, что печь придётся — не взяла бы столько! «Глаза боятся, руки делают, — подзадоривала свекровь. — Терпение и труд — всё перетрут». Пирожки выходили кривобокие: один толстый, другой худой, один с горой начинки, другой пустой. Намучилась я вволю. Позже Дмитрий признался: мать испытывала, гожусь ли я в жёны её сыну.
Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все светловолосые, глаза, как небо, улыбаются, а я за Дмитрием прячусь, стыдливо. Стол вынесли в центр, меня усадили на кровать с ребятнёй. Кровать скрипучая, коленки в потолок упираются, дети скачут — голова кругом. Дмитрий приволок ящик, накрыл дерюгой — сижу, словно на троне, у всех на виду. Капусту и лук я не ем, но тут уплетала за троих — за ушами трещало!
Стемнело. У Агафьи Семёновны узкая лежанка у печки, остальные в горнице. «В тесноте, да не в обиде», — приговаривала она. Мне, как гостье, кровать досталась. Из резного буфета, сработанного покойным свекром, достали накрахмаленное бельё. Ложиться страшно — будто в музей. Свекровь стелет и приговаривает:
— Ходи, изба, ходи, печь, а хозяйке негде прилечь!
Родня устроилась на полу, на груде старых одеял с чердака. Мне приспичило в туалет. Выбралась из кровати, нащупывая ногами пол, чтобы на спящих не наступить. В сенях — хоть глаз выколи. Что-то мохнатое коснулось ноги. Я взвизгнула, решив, что крыса. Все вскочили, хохочут: котёнок, днём шатался, ночью домой вернулся.
В туалет пошла с Дмитрием. Двери нет, лишь перегородка. Он стоит спиной, светит спичкой, чтоб я в яму не провалилась. Вернулась, рухнула на кровать и заснула, как убитая. Свежий воздух, тишина — деревня…