**Жизнь под гнетом деспота**
Когда судьба загнала нас с мужем в тупик, нам пришлось перебраться к его отцу в тихий городок под Нижним Новгородом. Казалось, это лишь временное спасение, но уже через пару месяцев я поняла — года под одной крышей с этим человеком я не переживу. Я чувствовала себя бесправной крепостной в доме жестокого хозяина, и теперь, даже если нам придется голодать, я никогда не вернусь к свёкру. Его ненависть убила во мне последнюю надежду на мир.
Родители мужа развелись давно. Его растил отец, Геннадий Петрович, а мать давно ушла в новую семью и почти не появлялась в их жизни. Может, поэтому свёкор ненавидел женщин. При первой встрече он показался мне просто угрюмым стариком, ворчливым, но не опасным. Из уважения к тому, что он один поднял сына, я пыталась найти с ним общий язык. Зря.
Своего жилья у нас не было. Мы снимали угол в Нижнем, копили на квартиру, но я забеременела, и все рухнуло. Денег не хватало, а роды уже приближались. Сжав зубы, мы попросились к Геннадию Петровичу. Уже через несколько дней я пожалела об этом, будто сердце чуяло, в какую пытку превратится моя жизнь.
Я и представить не могла, что домашних дел может быть столько. Уборка, готовка, стирка — всё это свалилось на меня, будто я была не беременной, а рабыней без права на усталость. На девятом месяце я еле передвигалась, живот тянул вниз, спина горела, но отдыхать мне не позволяли. Я ещё работала, стараясь хоть немного заработать перед декретом, а дома ждала каторга.
— Что распласталась, как барская дочка? — рычал Геннадий Петрович, стоило мне присесть. — Беременность — не хвороба! Никто за тебя полы мыть не станет!
И я, стиснув зубы, снова бралась за швабру, вытирала пыль, драила окна, выскребала углы, где не убирали годами. Свёкор не знал пощады. Он придирался к каждой крошке, выдумывал новые работы, пока я не валилась с ног. И делал это только когда мужа не было дома. Я пыталась задержаться подольше на улице, но это не помогало.
— Я с работы пришёл, а ты где шляешься?! — орал он, если ужин не дымился на столе. — Полы в грязи, крошки хрустят, а она гуляет!
Его слова резали, как нож. Он унижал меня при каждом случае, а я молчала — жаловаться мужу не хотела. Глеб и так надрывался на трёх работах, чтобы нас прокормить. Я пыталась терпеть, надеясь, что свёкор смягчится. Но его ненависть только росла. То суп пресный, то тарелка жирная, то простынь неровно застелена. Порой его придирки были так нелепы, что я еле сдерживала истерический смех. Полы мылись дважды в день, утюгом гладилось всё — даже его старые рубахи, будто я была его крепостной.
— С чего это я должен утюг в руки брать, если баба в доме есть?! — вопил он. — Если мой сын дурак и женился на ленивой дурёхе, пусть разводится! Лежит целыми днями, бездельница!
Жизнь с Геннадием Петровичем открыла мне глаза: теперь я понимала, почему его жена сбежала, едва родив сына. Вытерпеть этого человека было выше человеческих сил. Я даже начала уважать ту женщину — как она смогла продержаться хоть несколько лет? Но однажды чаша переполнилась.
Я стояла на кухне, отскребала пригоревшую кастрюлю, когда свёкор вошёл и начал орать, что я «всё делаю кое-как». Его голос, пропитанный ненавистью, стал последней каплей. Я грохнула кастрюлю в раковину, вытерла руки и молча пошла собирать вещи. Лучше голодать, чем позволить этому чудовищу сломать меня. Я думала не только о себе — о ребёнке, которому не нужны крики и унижения.
— Вали куда хочешь! — орал он мне вслед, осыпая матерной бранью.
В этот момент вернулся Глеб. Увидев моё лицо, он едва сдержался, чтобы не броситься на отца. Я успела увести его, и на следующий день мы сняли крохотную каморку. С тех пор Глеб с отцом не общается. Геннадий Петрович слал гневные смски, обвиняя сына, что тот «предал кровь ради какой-то тёлки». После этого Глеб разорвал с ним все связи.
Я до сих пор не понимаю, как у такого зверя вырос чуткий и любящий сын. Может, свёкор одичал от одиночества или ревности, но копаться в этом у меня нет ни сил, ни желания. Мы больше не виделись, и я молюсь, чтобы так было всегда.