За стеной — не тишина
— Да убавь ты этот проклятый телевизор! — крикнула Татьяна Владимировна, стуча кулаком по стене. — Ночь на дворе, народ спит!
В ответ грянула музыка ещё громче. Соседская квартира будто превратилась в концертный зал, где гремели все оркестры разом.
— Мам, не кипятись, — устало сказала Людмила, выглядывая с кухни с чашкой чая. — Поговори с ними завтра по-хорошему.
— По-хорошему? — Татьяна Владимировна повернулась к дочери, глаза сверкали. — Я месяц с ними “по-хорошему”! А они — будто глухие!
За стеной снова грохнуло, послышались мужские голоса, смех, топот. Татьяна Владимировна схватилась за сердце.
— Господи, да что ж это! Раньше тут Мария Ивановна жила, царство ей небесное, тишина была. А теперь…
Людмила поставила чашку на подоконник, подошла к матери.
— Мам, ну чего ты так? Молодёжь, им погулять охота. Вспомни, как мы с Серёжкой в детстве носились.
— Днём! И мы дети были! А эти… — Татьяна Владимировна махнула рукой. — Взрослые мужики, а ведут себя как пацанва.
Музыка внезапно стихла. В тишине слышалось лишь тиканье часов да шёпот за стеной.
— Ну вот, — облегчённо вздохнула Людмила. — Может, одумались.
Но не тут-то было. Через минуту раздался протяжный, жуткий вой. Не человеческий — звериный.
— Что это? — Людмила побледнела.
— Пёс, — мрачно сказала Татьяна Владимировна. — Теперь ещё и собака. Здоровенный, судя по голосу.
Пёс выл, будто душу рвал от тоски. Вой переходил в скулёж, затем снова взлетал до небес.
— Мам, может, ему плохо? Помочь надо?
— Какая помощь? Им плевать на всех! — Татьяна Владимировна снова застучала по стене. — Тихо! Слышите? Уймите пса!
В ответ — неразборчивые голоса. Пёс замолчал, затем завыл с новой силой.
Татьяна Владимировна опустилась в кресло.
— Люда, больше не могу. Сил нет. Каждую ночь — то музыка, то телевизор, то эта тварь. Я неделями не сплю.
Дочь присела на подлокотник.
— Участкового звала?
— Звала. Пришёл. Поговорил. На день затихли — потом опять. Говорит, доказательств нет. Как шум докажешь?
За стеной загрохотало. Будто мебель таскали. Скрежет, грохот.
— В час ночи мебель двигают, — прошептала Татьяна Владимировна. — Ненормальные.
— Мам, а может, у них беда? Может, не со зла?
— Ты за них теперь?
— Да нет, просто… помнишь, бабка Глаша про дядю Васю рассказывала? Он тоже по ночам шумел — оказалось, болезнь. Альцгеймер.
Татьяна Владимировна задумалась. Шум был странным. Не как у обычных соседей. Что-то необъяснимое.
— Ладно, — решительно встала она. — Пойду к ним. Выясню.
— Мам, ночь же!
— А они не спят!
Накинув халат, она вышла на площадку. Дверь соседей была обычной, только номер “38” заклеен скотчем.
Она позвонила. В квартире заиграла мелодия, но никто не открыл. Шум продолжался, пёс выл.
— Откройте! — крикнула Татьяна Владимировна. — Соседка!
Тишина. Затем шаги.
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели — усталый серый глаз.
— Вам чего? — мужской голос.
— Вы мешаете! Музыка, пёс… Люди спать не могут!
— Какая музыка? — голос искренне удивился.
— Как какая? Вот же!
За стеной играла грустная мелодия.
— Ничего не слышу, — сказал мужчина.
Татьяна Владимировна растерялась.
— Да вы что? Вот же она!
— Тётенька, вам плохо? Может, доктора?
— Да я здорова!
Дверь захлопнулась. Музыка звучала странно — будто из далёкого прошлого.
Вернувшись, она застала Людмилу у стены.
— Ну что? — спросила мать.
— Странно. Музыка будто с пластинки. И голоса… женский и мужской.
Татьяна Владимировна прильнула к стене. Старая песня, из её молодости. Голоса — нежные, любящие.
— Может, кино смотрят? — предположила Людмила.
— В ночь? И почему он не слышал музыки?
Они слушали. Песня сменилась другой, ещё старше. Голоса стали тише.
— Мам, бабка рассказывала про эту квартиру…
— Что?
— Тут раньше жили муж с женой. Он на войну ушёл — не вернулся. Она ждала…
Татьяна Владимировна вздрогнула.
— Люда, не говори ерунду.
— Бабка говорила, Мария Ивановна рассказывала. Та пара в сороковые жила. Она до смерти пластинки их слушала.
— И?
— А вдруг… это не от новых соседей?
Татьяна Владимировна отпрянула.
— Прекрати!
Но музыка играла. Старые песни. Голоса — живые. Он что-то говорил, она смеялась.
— Мам, давай спать.
Но уснуть не могли. Песни, смех, иногда — плач.
Утром Татьяна Владимировна пошла к консьержу.
— Иван Кузьмич, кто в 38-й живёт?
— Да никто, — буркнул старик, не отрываясь от газеты.
— Как никто? Там люди!
— Татьяна Владимировна, квартира пустая. После Марии Ивановны никто не брал.
— Но я видела! Мужик дверь открывал!
Иван Кузьмич поднял глаза.
— Какой мужик? Вы в порядке?
— В полном! И музыку слышу!
— Да какая музыка? Квартира пустая!
Вечером музыка стихла.
— Может, ушли? — спросила Людмила.
— Не знаю.
Назавтра к консьержу пришёл молодой человек.
— Снимаю 38-ю, — сказал он.
— Наконец-то! — обрадовался старик. — А то Татьяна Владимировна бредила — мол, там кто-то есть.
Новый жилец въехал. Но в его квартире было тихо.
Татьяна Владимировна скучала по ночным песням. Теперь она знала — за стеной была не тишина. Там жила любовь, пережившая даже смерть.
— Мам, может, ониОднажды ночью, когда все спали, из квартиры №38 снова донеслись знакомые звуки — тихий смех, скрип пластинки и голоса, которые пели о той любви, что даже смерть не смогла разлучить.