В глуши под Вологдой, где время будто застыло в янтарных сумерках, моя жизнь в 35 лет превратилась в странный сон, где каждый шаг проваливался в зыбучий песок чужих ожиданий. Меня зовут Ульяна, а моего мужа — Глебом. Его семья — мать Зоя Семёновна, отец Никита Фёдорович и сестра Лариса — стали тенями, что прилипали к стенам нашей квартиры, шепча советы сквозь запертые двери.
Любовь, сотканная из молчания
Когда мы встретились с Глебом, мне снилось, что под берёзами играет гармошка. Он носил в кармане горсть гречишного мёда и раздавал его воробьям. Мы расписались в загсе под ливнем, а родня его стояла в дверях с мокрыми зонтами, улыбаясь так, будто губы им нарисовали углём. Зоя Семёновна сразу начала переставлять у меня в шкафу банки с вареньем: “Ульяшенька, у настоящей хозяйки солёные огурцы должны слева стоять”. Никита Фёдорович кашлял в кулак, приговаривая: “В наше время жёны не в Интернете шастали”. Лариса же смотрела на мои кольца как голодный кот — глаза круглые, но бездонные.
Ядовитые грибы семейных обедов
Зависть Ларисы прорастала сквозь щели в линолеуме. Она являлась без предупреждения, пахнущая чужими духами, и говорила: “Ой, Ульян, опять новые сапоги? У меня такие были, только лучше”. Когда мы купили дачу, она рассмеялась стеклянным смехом: “Глеб, ну кому сейчас дачи нужны? Разве что мусор свозить”. А Никита Фёдорович тем временем вынимал из моего холодильника пол-литровую банку сметаны со словами: “Вот у Зои в молодости сметана гуще была”.
Последний сон с кривыми зеркалами
Всё перевернулось, когда мы собрались взять кредит на квартиру. Зоя Семёновна вдруг закричала, что у неё болит нога, которой нет — она потеряла её ещё в девяностых. “Вы мать родную в хрущобе оставили!” — рыдала она, стуча об пол костылём. Лариса же шептала Глебу: “Она тебя колдовскими травами опутала”. Я ждала, что Глеб скажет хоть слово, но он вдруг стал полупрозрачным, как кисель на подоконнике.
Разрыв, сотканный из паутины
Теперь их голоса доносятся только через стенку телефона. Зоя Семёновна оставляет на автоответчике сообщения, будто мантры: “Сынок, она тебя сглазит”. Лариса пишет письма фиолетовыми чернилами, где все буквы “я” подчёркнуты трижды. А Никита Фёдорович присылает к нам на порог чугунные утюги — видимо, намёк на то, что я плохо глажу рубашки.
Глеб теперь спит с открытыми глазами, а я собираю рассыпанную по полу поваренную соль в пачках с его фотографиями. Иногда мне кажется, что его семья — это просто стая ворон, что клюёт моё отражение в лужах. Но я научилась ходить по воде, не оставляя кругов. Мы с Глебом строим дом из спичек, где в каждой щели — тишина. А там, за окном, они роют яму под нашим забором, но земля всё время осыпается им в туфли.