**Односторонний билет**
— Может, ты ему ещё и носки будешь стирать? Взрослый мужик, ёлки-палки! Пусть сам справляется, — буркнул муж, пока Ирина натягивала куртку.
Голос у него был не злой, но таким холодным, что жена на секунду замерла. Опустила взгляд, сунула руки в карманы и молча застегнула молнию.
— Может, просто заткнёшься? — тихо ответила она.
За спиной раздались шаги. Егор вздохнул и ушёл в зал. Опять вечер. Опять один. А она мчится к отцу…
Во дворе лежал снег. Не тот, что радует под Новый год — белый, пушистый. Нет, этот уже сдался под мартовским солнцем. Не таял даже, просто превратился в противную жижу под ногами.
Ира села в машину и на секунду уткнулась лбом в руль. Хотелось плакать. Хотелось, чтобы кто-то обнял и сказал: «Всё нормально». Но вокруг было пусто. Взгляд упал на пакет с продуктами.
Запечённые яблоки… Когда-то папа их обожал. Сам готовил, а теперь, наверное, даже не помнит, как духовку включать.
Егор не всегда был таким. Когда они только поженились, он был душой компании — лёгкий, заботливый. Ире нравилось, как он возился с детьми, как суетился вокруг неё.
Но после рождения второго ребёнка в нём что-то переключилось. Он делил мир на «своих» и «чужих». За «своих» горой, а любое внимание к «чужим» считал предательством. Помощь посторонним называл слабостью.
Сначала Ирина думала, что это даже мило. Потом убеждала себя, что так он проявляет любовь. А теперь, когда «чужим» стал её отец… Она не знала, что делать.
— Уехала. Сняла однушку у «Беляево». Подала на развод, — как-то раз сказала мать.
Сказала так легко, будто речь не о браке, а о смене занавесок. Для Иры это стало громом среди ясного дня, хотя всё к этому шло.
— Ну вроде нормальный мужик, а ничего не сложилось, — жаловалась мать подруге.
— Да ты просто придираешься. Не пьёт, не бьёт — уже хорошо, — отмахивалась та.
— Разве этого достаточно для счастья? Нет, Людка. Нужна же близость. А у нас что? Он вечером в компе ковыряется, я рядом вяжу. Сидим, молчим. Ни поговорить, ни куда-то вытащить его.
После развода мать будто ожила. Записалась на танцы, освоила компьютер, завела страничку в «Одноклассниках». Нашла подругу Галю, и теперь они ездили по Золотому Кольцу.
Иногда Ира ловила себя на мысли, что завидует. Хотя причин не было. Просто у матери началась новая жизнь, где не было места ни ей, ни отцу.
А отец… Его жизнь будто закончилась. После размена он переехал в однушку в «Бутово». Квартира была неухоженной, словно отражала его состояние.
Ира навещала его раз в неделю. Убирала, готовила, иногда просто сидела рядом. Сначала он отнекивался. Потом начал пить. Не запоями, но достаточно, чтобы глаза мутнели, а речь становилась путаной.
— Выкинула, как старую тряпку, — ворчал он. — А ты тут со своими уговорами.
— Пап, хватит. Никто тебя не выкидывал. Просто… не сошлись характерами.
— Видел я, как она «не сошлась». В соцсетях — сплошные улыбки. А я… Мне уже ничего не надо.
Сердце болело. Она не знала, как помочь, но и бросить не могла.
— Понимаешь, — как-то вечером сказал Егор, когда она вернулась уставшей. — У тебя синдром спасателя. Всё время кто-то должен быть, кого ты тащишь. Сначала бабка, потом подруга. Дети подросли — теперь отец.
— У него никого нет. Только я.
— Ему пятьдесят два! Он что, единственный, кто развёлся? Здоровый мужик. Пусть сам разбирается!
— Ему пятьдесят шесть. Он не привык к одиночеству. Он в нём тонет.
— А ты, значит, его жилетка? Вдвоём утонете. И я за вами, если позволю. Хватит ездить!
Взгляд у Иры стал колючим, но она промолчала. Она всё равно поедет. Открыто или тайком — неважно.
В квартире отца, как всегда, было душно. Пахло табаком, перегаром и чем-то прокисшим. Сам он стоял в дверях в застиранной майке, с щетиной и кривой улыбкой. У двери валялись пакеты с мусором и пустые бутылки.
— Ну заходи, раз приехала, — хрипло сказал он.
Она прошла на кухню. Тарелок в раковине было немного, но явно немытых несколько дней. На столе смартфон бубнил новости. Игорь сел, достал сигарету. Руки дрожали, пока он чиркал зажигалкой.
— Опять пил? — тихо спросила Ира, зная ответ.
— А у меня, по-твоему, нет причин? — буркнул он, затягиваясь. — Зачем вообще приезжаешь? Нотации читать?
Она вздохнула, сглотнув ком в горле. К его колкостям привыкла. Даже к неблагодарности. Но не могла смириться, что он просто гаснет.
— Я приезжаю, потому что ты мне не безразличен. Я твоя дочь.
— Брось. Чувство долга у тебя чешется. Думаешь, суп сваришь — и всё станет как раньше?
— Я хочу хотя бы не потерять то, что осталось.
Он поднял взгляд. Глаза мутные, но на секунду прояснились. Губы дрогнули. Казалось, хотел что-то сказать, но не смог.
Вдруг перед глазами всплыло воспоминание. Лето. Ей восемь, упала с велосипеда на гравий. Колени в крови, руки в царапинах. Она ревела, а папа молча подхватил её на руки и понёс домой.
Потом обрабатывал раны зелёнкой. Те же руки. Только тогда они дрожали не от выпивки. Он приговаривал: «Всё пройдёт», гладя её по голове.
Куда делся тот человек? Почему боль не проходит?
Она села рядом, но он так и не заговорил. Только хмыкнул.
— Хочешь суп? Курицу принесла, картошку.
— Да нет у меня кастрюль. Все сгорели.
— Как так?
— Не знаю. Время пришло.
Было ясно: он уходит в себя всё глубже. Она почувствовала — если давить, он исчезнет совсем. Поэтому разложила продукты и направилась к двери.
—Ира вышла из подъезда, а за окном её отца Тина тихо вильнула хвостом, будто чувствуя, что теперь он не один.