**Дневниковая запись**
Казалось, с повышением Лилии в Сбербанке её как подменили. Раньше — скромная, спокойная, а теперь — вечно недовольная, колючая, как ёж. Я, Антон Смирнов, не понимал: «В чём дело? Раньше всё устраивало». Она напирала: «Почему я одна и с ребёнком, и с готовкой, и с уборкой?» А мне-то что? В хрущёвке в Казани дел для мужчины нет: полки целые, трубы не текут, а возиться у плиты — не мужицкое дело. Пробовал намекнуть на борщ — она огрызнулась: «Почистишь овощи, тогда сварю». Вскипел: «Сама чисти! Ты ведь женщина!»
Лилия теперь вечно на работе, сына из садика забирают последним. Жалко мальчишку, но самому идти? Вдруг попросят то диван подвинуть, то розетку починить?
Чувствовал, что меня больше не ценят. Ворчал: «Нафиг тебе это повышение? Сидела бы тихо — и жили бы как раньше». Она спокойно парировала: «Иди в “Газпром”, зарабатывай больше — я сразу уйду, буду борщи варить. Но на твои 50 тысяч нам не выжить. Мама раньше помогала, теперь ей ремонт в Питере». Я злился: «Ну конечно, ей дворцы нужны!»
Сам вкалывать не хотел. Глядел на начальника, который без выходных пашет, и думал: «Не моё». Но чем чаще Лилия пилила, тем сильнее во мне копилась злость. Решил: «Хочешь быть начальницей? Попробуй пожить без мужа». Стал задерживаться на работе, а потом завёл роман с бухгалтершей Верой. Не красавица, но мягкая, с пышными формами, голосом как мёд и вечными пирожками.
У неё был сынишка, но мне всё равно. У Веры чувствовал себя героем: ужин горячий, взгляд тёплый, благодарность без конца. Встречались всё чаще. А Лилия? Ушла в проект, сына теперь её мать забирает. Я даже рад: «Пусть. У Веры и накормят, и приласкают». Вот только у Веры были условия: без шоколадки, духов или пары тысяч «на мелочи» — ужин попроще, а взгляд холоднее.
Я отмахивался: «Ладно, она хотя бы не ноет, как Лилия. Зато когда я уйду, жена точно заплачет!» Но когда Вера без стеснения затребовала 80 тысяч на шубу — понял: пора сворачивать спектакль.
Ворвался домой, дождался Лилию и рявкнул:
— Хватит! Я мужик! Хочу ужин, порядок и чистые носки! Ты раньше приходишь — могла бы и суп сварить!
Она молча сняла пальто, поставила сумку и устало спросила:
— Это всё?
— Нет! — гаркнул я. — Ухожу! К женщине, которая меня ценит! Вещи собрал — свободна!
— Правильно, — кивнула Лилия. — Вали. Надоел, как старая пластинка. Квартиру не трогай — ипотеку я платила. Адвокат докажет: ты в неё рубля не вложил.
Меня будто кипятком ошпарило. Где слёзы? Где мольбы? Вместо них — холодный расчёт.
С трясущимися руками схватил сумку и рванул к Вере. Постучал, расплываясь в улыбке: «Родная, я теперь твой! Насовсем!» Она открыла, окинула взглядом и скрестила руки:
— Ты чего приперся? У меня ребёнок, съёмная однушка, зарплата — копейки. Ты мне не помощь, а обуза. Не готов содержать — катись отсюда.
Дверь захлопнулась. А я так и остался на лестнице — с чемоданом, разбитым самолюбием и пустыми карманами. Никому не нужный. Ни жене, ни любовнице. И впервые за годы — по-настоящему один.