Бабушка Люба сидела на кухне, вязала пуховые варежки — аккуратно, не торопясь. В паспорте значилось «Любовь Ивановна», но в селе её звали попросту — Люба, по-свойски, с теплотой.
В избе стояла зимняя тишь, лишь потрескивал радиоточка на стареньком комоде. Вдруг скрипнула дверь. Бабушка подняла глаза и обомлела. На пороге стоял… сам Дед Мороз. Бородка седая, кафтан расшитый, меховая оторочка — всё, как в сказке.
— Добрый вечер, Любушка! — широко улыбнулся он. — Примешь гостя?
Люба поправила платок на голове, вгляделась в его лицо, в узорчатый мешок за спиной, и ахнула:
— Батюшки, да неужели взаправду? Да с чего бы?!
— Как с чего? — рассмеялся дед. — Сегодня ж канун Нового года! Весь народ за столом сидит. Вот и к тебе заглянул — с гостинцем.
— Да кому я нужна, старуха? Детей бы поздравил, песни послушал. А я что? Подарки мне давно не в радость.
— Детей-то в селе — раз-два и обчёлся. А вон варежки какие тёплые вяжешь, — кивнул он на её работу. — Значит, и тебе подарок полагается.
— Ладно, коль пришёл, давай, хвастай, — хитро прищурилась бабушка. — Только стихов не жди — спина ломит, еле хожу.
— Тогда расскажи, какие добрые дела за год свершила.
— Да какие у меня дела… — задумалась Люба. — Внучатам шапки связала, соседке Марфе — шаль. Картошку с огорода раздала. Может, и не от щедрости, а просто от скуки.
— Скромничаешь. Настоящее добро — когда от сердца, без расчёта.
— А мой-то старик, меж прочим, опять пропал. С утра ушёл — и след простыл.
— Да я к нему тоже наведаться собирался. Ну как, всё такой же весельчак?
— Ещё тот балагур! По избам ходит, анекдоты рассказывает, частушки орет. Людей смешит, чтоб не тужили.
— Любишь его?
— А ты как думаешь? — усмехнулась Люба. — Пятьдесят зим вместе встречаем. Притворяемся, что не слышим, что не видим. И не ссоримся. А на кой?
Дед Мороз достал из мешка шаль — тонкую, паутинкой, с жар-птицами по краю.
— Вот, носи на здоровье. Накинешь — и будто снова молодая.
— Господи, красота-то какая! — ахнула бабушка. — Всю жизнь такую хотела. Спасибо, родной!
— Благодари супруга, — подмигнул дед. — Это он мне записку передал.
Он вышел в сени, сбросил кафтан, шапку и сунул их в сундук под лавкой.
— Эх, Любка… — пробормотал он. — Не признала родного голоса. Или делает вид?
А бабушка тем временем вертелась у зеркала, примеряя подарок, и шептала в пустоту:
— Вот так и живём, Сереженька… Словно ничего не ведаем. А ведаем. Просто любим по-своему. И вся магия — в этом…