Когда-то, давным-давно, случилась эта история, будто выхваченная из старых семейных хроник.
«Как ты посмела пустить бывшую свекровь к внучке? — шипела мать. — У тебя ни капли гордости!»
На той неделе моей дочурке, крошке Анечке, стукнуло два года. Скромный праздник, в тесном кругу. Отец её, мой бывший, Сергей Ильич, даже не вспомнил о дне рождения. Ни звонка, ни письмеца. А вот мать его, Анфиса Семёновна, заранее позвонила. Сказала, хочет поздравить внучку, подарить ей радость. Что ж, подумала я, в этом ли зло? Пришла, принесла плюшевого мишку, пряники да конверт с пятью тысячами рублей. Погуляли в сквере, посидели на лавочке. Вернулись домой… и тут началось.
— Что же случилось?
— Моя мать, Ульяна Григорьевна, увидев нас с Анфисой Семёновной, будто угля в печь подбросили — вспыхнула. Завопила, что я семью опозорила, что ни стыда, ни совести во мне нет. Как это, мол, я пустила бывшую свекровь к ребёнку? Велела швырнуть ей подарки в лицо да выставить за порог.
— Неужели и подарки её возмутили?
— Ещё как! Кричала, что мишка — дешёвая дрянь, пряники — отрава, а денег-то и побольше можно было дать. Всю ночь бубнила, будто колдовской наговор читала! Упрекала, что я Анфисе Семёновне в ноги чуть не бросилась. Вот, дескать, «змея подколодная», а я её чуть ли не в красный угол посадила. Будто забыла, как эта самая женщина зимой, без пальто, меня на улицу выгнала.
Год минул с тех пор, как мы развелись. Сергей Ильич оказался не из крепких духом — когда начались бессонные ночи, рёв младенца да пустой кошелёк, он сдался. Решил, что одному жить проще. Взял да и ушёл, без слов. Квартира была на мать его записана, и меня выставили, как ненужную вещь.
— Я тогда будто в тумане была. Куда идти? Как жить? В глазах темно.
Разводом занимался адвокат Анфисы Семёновны. Хотя делить-то нечего — и жильё, и машина на родне мужа, а у него самого ни гроша. Даже алименты — копейки. Я пыталась судиться, да силы кончились.
— Я просила лишь одного — пустить пожить до конца декрета. Не хотела к матери возвращаться — характер у неё тяжёлый, как камень на шее. Но Анфиса Семёновна и слушать не стала. «Не гостиница у нас», — сказала.
Перед тем как меня выставить, она, правда, грузчиков наняла, вещи упаковала, даже довезла до материного дома. Разрешила взять всё, но я взяла только своё. Чтоб потом не слышать упрёков.
Восемь месяцев живём мы с Анечкой в крохотной однушке у Ульяны Григорьевны. Алиментов едва на памперсы хватает. Ни Сергей Ильич, ни родня его о ребёнке не вспоминают. Только Анфиса Семёновна изредка о внучке справляется.
— Я ссоры не хотела. Потому и согласилась встретиться в парке, — вздыхаю я. — Знала, что мать будет против, но надеялась — поймёт. Напрасно.
— Да она не просто обиделась! Чуть из дома не выгнала. Кричит: «Предательница! Раз такая добрая — иди к ним!» Говорит, я и дочь толком воспитать не могу, раз сама безвольная. А они, мол, надо мной издевались, а я им ещё и двери открываю.
— Но Анфиса Семёновна ведь не обязана была звонить? Она шаг навстречу сделала.
— Так и я думаю. Но у матери всё просто — враги есть враги. Ни визитов, ни подарков, ни разговоров. А мне хотелось, чтоб у Анечки хоть кто-то из родни Сергея Ильича остался. Кто её любит, хоть и издалека.
Теперь боюсь повторения. Бабушка, что когда-то помогла, теперь для матери — злейший враг. А я мечусь меж долгом и сердцем.
— Что делать? Лишить ребёнка бабушки — правильно? Но и с матерью ругаться — страшно. Я и так одна, с ребёнком, без опоры. Устала жить меж двух огней. Хочу лишь, чтоб Анечка росла в мире, а не в войне поколений.