Октябрь стоял тёплый, сухой, золотистый. Низкое солнце слепило глаза, особенно к вечеру. Иван опустил противосолнечный козырёк в машине. Ему высокому он помогал, а вот Любушке…
Сколько раз предлагал оставить машину у дома. Подвёз бы сам утром, встретил вечером. Вот только рабочие графики у них с Любкой не совпадали.
— Приятно, что переживаешь, — говорила она, прижимаясь к нему. — Но я же аккуратно езжу, сам видел. Не могу без машины, родной.
— Ладно, только очки солнцезащитные надевай. На следующей неделе дожди пойдут, похолодает. Хотя мокрый асфальт — тоже не подарок. В любом случае риск есть.
— Какой ты у меня заботливый! Всё будет хорошо, обещаю! — клятвенно говорила Люба.
Иван припарковался у дома и привычно глянул на окна третьего этажа. Солнце бликовало в стёклах — не понять, опущены ли шторы. Если нет, в квартире жарко, как в бане.
Машины Любы не было — странно, не позвонила, не предупредила. Иван проверил телефон — ни звонков, ни сообщений. Она обычно раньше заканчивала и к его приходу успевала приготовить ужин.
Сунув телефон в карман, он закрыл машину и зашагал в подъезд.
***
Они познакомились полтора года назад. Иван ехал с работы и увидел у обочины машину с открытой дверью, а рядом — растерянную девушку. Сразу понял — колесо спустило. Остановился, поменял. Познакомились, стали встречаться.
Люба жила на съёмной квартирке. Хрупкая, маленькая, но гордая. Рядом с ней он чувствовал себя защитником. Ему хотелось её беречь, а она злилась, считая себя самостоятельной. Вскоре он предложил съехаться. Зачем платить за съёмное жильё, если всё равно ночует у него?
Его холостяцкую берлогу Люба незаметно преобразила. Появились пледы, узорчатые подушки, уютные светильники. В воздухе витали запахи пирогов и ванили. Это уже был не просто метраж — а дом, гнёздышко.
Однажды Люба притащила с улицы грязного щенка. Тот дрожал под кустом у подъезда.
— Любка, ну зачем? Грязный, вонючий. Больной ещё, наверное. Весь дом загадит, — ворчал Иван. Он никогда не любил животных.
— Ваня, да ты посмотри, какой он хорошенький! Не блохастый, просто замёрз. На улице погибнет. Я его вымою, свожу к ветеринару. Не переживай, сама убирать буду! — Она прижала дрожащий комочек к груди.
— Ты же знаешь, я собак не люблю. Оставь его в клинике, — снисходительно разрешил Иван.
Люба посмотрела так, что он понял — если будет настаивать, она уйдёт вместе с псом. Иван влюбился. Никого не любил так, как эту хрупкую девушку. Пришлось смириться.
Щенку дали громкое имя — Барс. И он сразу его признал, подняв морду.
— Видишь, ему нравится! — обрадовалась Люба.
— Барс! — позвал Иван, но пёс даже не повернул головы, лишь ухом повёл.
От хорошего питания Барс быстро вырос. Через полгода это был уже крепкий пёс с рыжей шерстью. Породу в нём не разберёшь, но что-то благородное явно было.
Хоть Иван и играл с ним, своим хозяином Барс считал Любу. Ходил за ней по пятам, её команды выполнял. Иван даже ревновал иногда.
Жили втроём. Ивана всё устраивало, даже с Барсом смирился. Утром выгуливал. О детях не думал. Когда-нибудь — да, но пока и так хорошо.
***
Ещё на лестнице Иван услышал вой и лай Барса. Только открыл дверь — пёс рванул мимо на улицу.
Иван вздохнул, закрыл квартиру и пошёл за ним.
— Не спеши, дружок, — проворчал он на скребущего дверь пса.
Обычно Барс ждал поводок, но сегодня вёл себя странно. Выбежав во двор, он отбежал вперёд, оглянулся, будто звал за собой.
— Иду, иду! Куда собрался? — бурчал Иван.
Пёс тревожно поводил ушами и вдруг рванул со двора.
— Стой! — крикнул Иван. — Ну куда ты?!
Барс иногда останавливался, проверяя, идёт ли хозяин, затем мчался дальше, словно вёл его по невидимой карте.
Иван понял — пёс не просто так бежит. Так он нёсся только к Любе. Дурное предчувствие заставило его ускориться. Тревога передалась и ему.
Они пронеслись через парк, где обычно гуляли, затем через дворы. Иван задыхался. Где-то впереди залаял Барс. Иван рванул, проклиная пса и обещая себе начать бегать.
Он выбежал на дорогу между старыми домиками. Барс стоял у обочины, скулил, обнюхивал землю. Подойдя ближе, Иван увидел осколки стекла. Барс заИван опустился на колени среди разбитого стекла, и вдруг почувствовал, как тёплая капля дождя упала ему на ладонь — будто Любина слеза, прощальная и такая знакомая.