Отец ушёл, когда узнал о маминой измене с коллегой по работе. В квартире разыгрался дикий скандал.
— А чего ты хотел? Я вечно одна, как сова на ветке! Ты днём и ночью в своём участке торчишь. Я женщина, мне ласку подавай!
— Ну тогда скажи, как я твоего «ласкового» Артёмчишку за решётку отправлю? Подкину ему пару граммов, дело состряпаю — и крышка, а? — сквозь ледяную ярость процедил отец.
Он был опером в полиции.
— Не смей! Не смей! Сам всё разрушил!
Мать рухнула на диван, зарыдав. Отец уже собрал свои немногочисленные вещи и направился к выходу. Я стоял в проходе между коридором и залом, готовый лечь костьми, лишь бы не выпустить его. Что за чушь? У нас же всегда была дружная семья. Родители почти не ругались, шутили одинаково, смеялись в унисон. Да, отец пропадал на работе, возвращался выжатый, как лимон, мечтая только о сне. Но те редкие моменты, когда мы были вместе, доказывали — у нас всё хорошо! Как мать решила всё разрушить? И неужели отец не простит?
— Глеб, не уходи, — всхлипнула мать, оторвав ладони от лица. — Прости! Витек, да хватит уши развешивать!
Но я не сдвинулся. Встал, как скала. Мне, двенадцатилетнему, казалось, что я смогу остановить этот крах, спасти то, что считал счастливой семьёй.
— Вить, дай пройти, — голос отца был холоден, как ноябрьский ветер.
Так он говорил только на работе. Не дома. Не с нами.
— Не уходи! — выдохнул я.
— Дорогу дай!
Тот же тон.
— Пап… а я?
Он отшвырнул меня, как пустой чемодан, и вышел. Мне казалось, он спешил уйти, чтобы не наломать дров. Не просто чтобы не ударить мать в сердцах, а у него ведь табельный был. Глаза горели таким бешенством, что он поступил правильно. Теперь я это понимаю. Тогда же он стал для меня человеком, который оттолкнул меня, как мебель. А мать — той, что ввергла нас в этот кошмар.
Артём, конечно, оказался сволочью и бросил мать следом за отцом. Она осталась в жутком положении: муж ушёл, любовник исчез, сын винит её во всём. Ей было тяжко, а тут ещё я…
Я начал шататься по улицам до ночи, связался с гопотой. Сначала мелкие кражи, потом наглели. Попались на разбое — не все. У того мажора была охрана, схватили двоих: меня и Стаса. Отец, к тому времени уже начальник оперативного, приехал в отдел, куда меня доставили. Фамилия у нас редкая — Воронов — и отчество не Иванович, а Глебович. Кто-то знал отца, вот и позвонил.
— Выходи, — бросил он.
— Иди ты, — прошипел я.
Он вытащил меня из камеры.
— А Стас? — завопил я, дёргаясь.
Отец заволок меня в допросную и врезал пару раз. Я, размазывая кровь со слезами, ненавидел его всё сильнее.
— Сколько тебе?
— Чего?
— Лет, дубина! Пятнадцать?
Меня пробрал смех.
— Поздравляю! Ты не знаешь, сколько твоему сыну!
— Да потому что ты не мой! — рявкнул он. — Я Галю беременную взял. Думал, будет мне женой. А она… — тут он грубо выругался.
— Кто мой отец? — тупо спросил я.
Он дал мне платок и воду. Вытерся. Глеб сел напротив:
— Прости, что ударил. Ты меня подвёл. Думаешь, у меня дел мало?
— Иди и делай, — буркнул я.
— Вить… по документам ты мой. Алименты плачу. Но если так пойдёт дальше — откажусь. Садись — твои проблемы.
— А сейчас?
— Что?
— Сейчас… посадят?
Он покачал головой.
— А Стас?
— У Стаса своя семья. Разберутся. Ты о себе думай. Тебе что, в тюрьме мёдом намазано? Там не жизнь, а кромешный ад. Малолетка — ад в квадрате.
Я не хотел в тюрьму. Мне просто было больно жить, больно смотреть на мать. Вот я и… отвлекался. Об этом я и сказал отцу.
— Выбор за тобой. Либо берёшься за ум, либо кривая дорожка, где конец usually печальный. Не хочешь за решётку — меняйся. Свободен.
Я пошёл к двери.
— И мать не вини, — вдруг сказал он. — В разводе всегда двое виноваты. А что я наговорил — забудь.
— Глеб… пап, вы же любили друг друга! Может…
— Забудь, сынок.
Ребята из нашей шайки не хотели меня отпускать. Пришлось подраться, походить в синяках. Но я отбился. Стаса отмазали на условку, он вернулся к делам. Я сделал выбор.
Мать простил. Очень старался. Хотел спросить, от кого она меня родила, но не стал. Не до раскопок — в учёбе такие хвосты накрутил, что всё время уходило на исправление.
Подтянул оценки, подал документы в вузы МВД.
— Ты рехнулся? — мать аж всплеснула руками. — Это же каторга! Вспомни отца!
Отца я часто вспоминал. Но не виделись. Без обид, молча. Получив диплом и погоны лейтенанта, приехал к нему без предупреждения. Не за чем-то, а просто показать: я выбрал правильно. Не свернул на кривую.
Отец всё так же сидел в кабинете начальника оперотдела. Дальше не продвинулся. Видно, его устраивало. Я постучал, вошёл.
— Здравия желаю, — козырнул. — Лейтенант Воронов. Разрешите?
— Витька? — он остолбенел.
Значит, мать не проговорилась.
— Да что ты, сынок… Вольно! Садись, рассказывай.
Отец налил чаю. Предложил коньяку, я отказался. Говорили около часа. Иногда ему звонили. Виски поседели, лицо в морщинах. Этот чужой и родной человек смотрел на меня со слезой в глазу. Смахнул её. Что его пробило?
Я рассказал о планах. Поболтали о футболе, политике. Пора было идти.
— Ладно, пап, пойду.
— Погоди. Куда ты? — он встал. — Давай ко мне в отдел, а?
Я задумался. Хотел ли работать под его началом? Наверное, да. Наверное, все эти десять лет я скучал. Чёрт возьми, десять лет. Я сел обратно— Не уйду, — сказал я, глядя в его усталые глаза, и вдруг понял, что именно этого он ждал все эти годы.