*Праздник с огнём*
В воздухе витала тяжёлая предвестница грядущего бедлама. Матрёна почуяла её, даже не переступив порог. В подъезде стоял едкий запах гари, а по ступеням струилась мыльная вода, будто после наводнения. Распахнув дверь, она швырнула на полку охапку гвоздик, принесённых с работы, сбросила с ног измучившие её туфли и натянула стоптанные тапочки. Хотя резиновые сапоги подошли бы куда лучше — в прихожей воды было ещё больше, чем на лестнице. Из глубины квартиры доносился приглушённый кошачий вопль, а где-то в её недрах что-то шипело, гудело и тревожно потрескивало.
— Сеня, что за безобразие?! — крикнула Матрёна, чувствуя, как внутри поднимается волна дурного предчувствия.
Через секунду в дверях появился муж. В трусах, босой, с лицом, покрытым копотью, в царапинах и с огромным синяком под глазом. На голове красовалось полотенце, завязанное на манер тюбетейки, будто он только что сбежал с шумного восточного торжища.
— Матрёшенька, ты уже пришла? — пробормотал Сеня, нервно теребя край полотенца. — Я думал, у тебя корпоратив, ты же начальница, будешь там до ночи застольничать…
Матрёна тяжело вздохнула, опустилась на старый сундук у двери и, сдерживая ярость, приказала:
— Говори, Сеня. Что ты на этот раз учудил?
— Ну, Матрёнушка, свет мой, — залепетал он, — ты только не кипятись, молю тебя!
— Кипятилась я, когда в лихие девяностые бандиты к нашему магазину приставали, — отрезала Матрёна. — Волновалась, когда все сбережения в дефолте пропали. Превращалась в фурию, когда кризис нас чуть не похоронил. Теперь хоть потоп — мне всё равно. Выкладывай, что за представление ты тут устроил?
— Короче… — Сеня замялся, потирая синяк. — Хотел тебе праздник устроить. Сюрприз, понимаешь? Решил прибраться, постирать, ужин приготовить. Взял выходной, загрузил стиралку, сбегал на рынок… Ну, сначала на рынок, купил гуся, а он потек.
— Гусь? — прищурилась Матрёна.
— Нет, стиралка! — выпалил Сеня. — Но не сразу. Поставил гуся в печь, начал уборку, и тут кот…
— Он жив? — Матрёна приподняла бровь.
— Жив, ей-богу! — обиженно буркнул Сеня. — Только немного мокрый. Понимаешь, когда я включал стиралку, его там не было, клянусь! А потом он как-то… внутри оказался.
— Как?! — Матрёна наклонилась вперед. — Как кот мог залезть в закрытую стиральную машину?!
— Не знаю, — Сеня развёл руками. — Наверное, телепортировался. Они же, эти кошки, чертовски изобретательны.
Матрёна закрыла глаза, глубоко вдохнула и ледяным голосом произнесла:
— Продолжай, Сеня. История становится всё интереснее. Но сначала покажи кота. Хочу убедиться, что он цел.
— Э-э, солнышко, — замялся Сеня, — к нему идти надо. Он… там…
— Надеюсь, лапы у него на месте? — Матрёна бросила взгляд на исцарапанное лицо мужа.
— О, ещё какие! — мрачно подтвердил Сеня, потирая щёку. — Только временно… обездвижены. Чтоб не натворил бед.
— Ладно, потом разберёмся, — Матрёна махнула рукой. — Что дальше?
— Ну, пока кот… э-э, отмокал, я учуял горелый запах. Кинулся на кухню, открыл печь — а там гусь полыхает! Пальцы обжёг, плеснул масла, а оно как вспыхнет! Волосы затлели, дым столбом, я мечусь туда-сюда, а тут кот завопил. Прибежал к стиралке, гляжу — его глаза в окошке, сверкают, как у зэка. Отключил машинку, хотел открыть, а она заблокировалась. Кот орёт, плита горит, лицо горит, я за ломик — стиралка тут же потекла. Кот вырвался, носился по квартире, вопил на всю Ивановскую, три вазы разбил, обои ободрал, шторы сшиб, шампанское опрокинул, что я для тебя припас. Соседи снизу по батареям колотят, орут, что кастрировать будут. Не уточнили, кого — кота или меня. Но в целом всё под контролем, Матрёна, не переживай!
Матрёна вытерла слезу — то ли от смеха, то ли от ужаса — и, оттолкнув мужа, шагнула в квартиру. Разруха была эпической. Пол плавал в воде, на кухне дымилась сгоревшая сковорода, обои висели лохмотьями, а в воздухе витал аромат палёного гуся и кошачьей мести. Кот, распятый на батарее, был привязан за все четыре лапы, а морда замотана старым платком. Но жив — и то уже счастье.
— Матрёнушка, он не хотел на батарее сидеть, — заторопился Сеня. — Боялся, что не высохнет до твоего прихода. Отжать не вышло — вырывался. Пришлось привязать, а морду замотать, чтоб не орал. Соседи грозились то ли полицией, то ли бабкой-знахаркой, чтобы нас сглазила.
Матрёна молча отвязала кота, обтерла его полотенцем, сорванным с Сениной головы, и освободила бедолаге морду. Кот, вырвавшись, злобно фыркнул и шмыгнул под кровать.
— Ты, Сеня, конечно, мастер на все руки, — устало промолвила Матрёна. — Кот чуть не задохнулся. Хотя после стирки ему, кажется, уже ничего не страшно. Как и мне.
Она плюхнулась на диван, прижала к себе кота и уставилась на мужа.
— Ну?
— В смысле? — Сеня растерянно заморгал. — Мне сразу петлю на шею или дашь ещё помучиться?
— Поздравляй, болван, — вздохнула Матрёна. — Сегодня же Восьмое марта.
Сеня просиял, метнулся в соседнюю комнату и вернулся, пряча что-то за спиной. Встал перед Матрёной на колени, сияя, несмотря на синяк и сажу.
— Матрёнушка, моё солнце, — торжественно начал он. — Мы с тобой тридцать лет вместе, и— и каждый раз ты находишь способ удивить меня по-новому, — заключил Сеня, вручая ей помятый, но всё ещё пахнущий свежестью букет.